Волшебная шкатулка 7
АРТЁМКА ОБЗАВОДИТСЯ ГАРДЕРОБОМ
 
Заглянув в будку, всякий бы решил: с ума спятил парень. Иначе зачем этому парню строить перед зеркальцем гримасы и по-старушечьи болтать разный вздор! Впрочем, в эти дни Артёмка действительно был вне себя. Он до того входил в роль, что, позови кто-нибудь на базаре: «Фекла Ивановна!», он обязательно выскочил бы из будки.
С каждым днем репетиция шла все лучше. Хотя Артемка и удивлялся раньше, что гимназисты ходят по сцене как-то ненатурально, но и у него самого сначала путались ноги. И с руками была беда: иногда Артемка прямо не знал, куда их девать. Только на третьей репетиции догадался, что ими можно придерживать концы шали.
Но от одного недостатка Артемка так и не смог избавиться: сваха Фекла и торговка Дондышка в его воображении почти полностью сливались в один образ, и он незаметно для себя уснащал речь Феклы такими оборотами, что Леночка и Нюра в испуге только глаза расширяли.
— Стой! — вскрикивал Коля. — Иди сюда, посмотри в книгу. Ну, где здесь написано: «Чтоб тебе рожу перекосило»? Нет таких слов в роли!
— Правильно, нет! — удивлялся Артёмка. Потом смотрел в тетрадочку и опять удивлялся: — И тут нет. Чудно!
Расписывая невесту, он сравнивал ее с медовой халвой. Яичницу называл толстобрюхим идолом, Кочкарева — брандахлыстом. Коля запрещал одни слова Артемка говорил другие, Коля запрещал другие — Артёмка пускал в ход третьи. Ничего не добившись, режиссер махнул рукой.
На четвертой репетиции Артёмка подошел к Коле и тихонько сказал:
— Юбки у меня нету — вот беда.
— Юбки нет? — засмеялся Коля. — Ну, это не такая уж беда!.. Леночка, Нюра, вы поможете?
— Поможем, — ответили девушки. После репетиции Нюра сказала:
— Пойдемте с нами.
Шли вчетвером: Леночка, Нюра, Коля и Артемка. В такой компании Артемке еще не приходилось ходить по улице.
Шли к Нюре, а Нюра жила в самом центре. К счастью, солнце уже село и только алели края облаков. А когда вышли на Главную, и совсем стемнело. У парадного входа с эмалированной дощечкой на двери остановились. Нюра уже подняла руку к кнопке звонка, но потом повернулась и скользнула по Артемке взглядом:
— Может, пусть пройдет в беседку? А то, знаете, мама...
— Правильно, — подтвердил Коля. — Пойдем, Артемка, сюда.
Он открыл чугунную калитку и через мощеный двор провел Артемку в садик.
— Посиди здесь, — показал он на увитую диким виноградом беседку и ушел.
В беседке было совсем темно. Артемка подумал:
«Как бы дворник не застал одного! Обязательно по шее накладет». Ждать пришлось долго. Несколько раз по двору кто-то проходил, стуча сапогами о булыжник и пугая Артемку.
Наконец послышались легкие шаги и знакомые голоса. Вошли Леночка и Нюра и положили на стол что-то бесформенное, смутно забелевшее в темноте. Следом вошел Коля. Он зажег свечу, и Артемка увидел большой узел.
— Очень уж ты худой, — сказал озабоченно Коля. — Сваха выйдет тощая.
Девушки развязали узел и стали расправлять платья. Повеяло духами и тем особым запахом, каким пахнут все сундуки и гардеробы.
— Вот это, кажется, — сказала Леночка. — Ну-ка, поднимите руки.
Над головой у Артемки зашуршало. Секунда пахучей темноты — и он увидел на себе шелковое лиловое платье.
— Широкое, — смутился Артемка.
— Ничего. Надо только вату подложить. Нате вот шаль, — подала Нюра.
Шаль тоже была шелковая, в цветах, с густым масляным отливом. Артемка накинул ее на плечи и, посапывая от удовольствия, посмотрел на Колю.
— Хорошо, — сказал Коля. — Ну-ка, пройдись.
Артемка вспомнил, как он целый день ходил в теннисном костюме Джона перед пантомимой в цирке, И теперь робко спросил:
— А можно мне так домой пойти? Я верну, вы не сомневайтесь.
— Как, в женском платье? — в один голос вскрикнули девушки.
— А что же, — поддержал Коля, — пусть упражняется. Вали!
— Можно? — обрадовался Артемка и, не сказав даже «до свиданья», бросился из беседки.
Когда Леночка, Нюра и Коля подбежали к калитке, они увидели только дворника. Старик поскреб в бороде и озадаченно сказал:
— Вроде привиделось.
— А что? — спросила Леночка, сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.
— Да дамочка тут одна из нашего двора выпрыгнула. Платье, как на барыне, шаль на плечах, а босая. Вроде тронутая...
 
 
ДЕБЮТ
 
Утром в самый день спектакля старьевщица принесла Артемке чинить сафьяновые сапожки. Починка требовалась пустяковая, но Артемка покачал головой и сказал, что раньше чем к завтрашнему дню готовы не будут. А вату Артемка купил на толкучке по случаю — чуть не целый тюк.
С этим тюком за спиной, с узлом под рукой и в сафьяновых сапожках Артемка и явился на Сенную.
Сначала вышло замешательство: никто не знал, на какую половину послать Артемку — на женскую или мужскую. Решили так: загримировать на мужской, а одеть на женской.
Леночка и Нюра так умело принялись за него, будто всю жизнь только такими делами и занимались. Артемке было и приятно и в то же время неловко, что девушки возятся с ним. Он чувствовал на своем лице их дыхание, даже через вату ощущал прикосновение их тонких розовых пальцев и боялся шевельнуться.
— Теперь посмотрите на себя, — сказала Леночка и за руку подвела Артемку к большому зеркалу.
И Артемка увидел пожилую женщину в капоре, с шалью на плечах. Артемка прищурился — женщина тоже прищурилась; Артемка поджал обидчиво губы и покачал головой — женщина тоже обиделась и тоже покачала своим капором.
Когда Артемка пошел на мужскую половину, то с радостью заметил, что идет «плавно и степенно», как учил Коля.
Гимназисты уже надели парики с зачесанными вверх хохолками, форменные мундиры, взятые у своих отцов и дядей, и высокие, «гоголевские», воротники, подпиравшие подбородки. Увидев Артемку, Петя-Яичница загоготал, потом уперся кулаками в бока и грозно сказал из роли:
— «Вот я тебя сведу в полицию, старая ведьма, так ты будешь знать, как обманывать честных людей».
Артемка был так счастлив, что теперь ему даже Петька нравился.
Феклу окружили, подхватили под руки и потащили на сцену показать Коле.
— Ой, — вскрикивал кто-то смеясь. — Ой, не могу!
Смеялись все, даже Алеша. Коля, сдвинув брови, кричал: «Да перестаньте вы!», но не выдержал и сам рассмеялся.
И Артемке нисколько не было обидно.
В самый разгар веселья на подмостки вскочил Сеня и испуганно крикнул:
— Брадотряс.
— Ну? — как один повернулись к нему гимназисты.
— Ей-богу! На передней скамье сидит. Все бросились к занавесу, проделали в нем маленькую дырочку и столпились около нее.
— Да, он! — сказал Коля. — Вот черт носатый!
Артемке тоже захотелось посмотреть на надзирателя, которому гимназисты насыпали в карманы нюхательного табака, и он тоже заглянул в дырочку. Все скамьи были уже полны. На передней сидел длинноносый мужчина в темно-синем, с золотыми пуговицами сюртуке и, казалось, смотрел на Артемку. Со двора неслись гул голосов, смех, нетерпеливые хлопки.
— Начали! — хлопнул в ладоши Коля. — По местам!
Алеша лег на диван, остальные выбежали за кулисы.
Сеня поднял вверх руку и затряс колокольчиком. Потом стал у двери и приказал Артемке:
— Стой здесь, не отходи.
— Знаю, — сказал Артемка, — не маленький.
Кто-то задергал веревками от занавеса. Нестройный гул из публики сразу усилился. Потом стало так тихо, что даже за кулисами услышали шепот суфлера.
Спектакль начался.
Сеня то смотрел в щелочку, напряженно вслушиваясь в слова Подколесина, то распахивал дверь и, точно в воду, бросался на сцену. Ленивого равнодушия Степана он так и не усвоил.
«Сейчас и мне выходить!» — подумал Артемка и вспомнил, как год назад стоял в цирке перед малиновой портьерой и глядел в жутком оцепенении на тысячеликое чудовище — публику. Не будь тогда рядом Ляси и Пепса, он ни за что не выбежал бы на арену.
При мысли о своих друзьях у Артемки защемило в сердце, И стало жалко, что никто — ни Пепс, ни Ляся — не увидит его первого выступления в театре. А как бы Пепс радовался!
— Волнуетесь? — услышал Артемка шепот.
Рядом стояла девушка, нарумяненная, с густо подведенными глазами.
— Нет, — обрадовался Артемка, узнав Леночку. — А вы в щелочку будете смотреть?
— Конечно, — улыбнулась Леночка. Потом еще тише сказала: — Только вы никогда больше не играйте женских ролей.
Не успел Артемка спросить почему, как Сеня распахнул дверь и испуганно сказал:
— Приготовься!
Артемка состроил старушечье лицо.
— Выход!..
И первое, что увидел Артемка, оказавшись на сцене, была суфлерская будка, а в ней гимназист с усиками. Приложив рупором руку, гимназист что-то отчаянно шипел в сторону Алеши.
От двери до дивана было несколько шагов, но сцена Артемке показалась такой огромной, что у него отяжелели ноги и стали как чугунные. Алеша смотрел на Артемку и что-то говорил. Артемка ясно видел, как у Алеши раскрывается рот, но слова доносились слитые, гулкие, будто Алеша говорил в кувшин.
И тут с Артемкой случилось такое, о чем он долго еще вспоминал с ужасом. С трудом оторвав от пола ногу, он наступил ею на подол своего платья. Сделал еще шаг — раздался треск рвущейся материи. «Пропал!» — подумал Артемка и в отчаянии двинул ногой. У пояса что-то дернулось, треснуло, и, взмахнув руками, Артемка грохнулся на пол.
— Держись! — крикнул кто-то из публики.
Несколько голосов охнуло. И все это покрылось дружным смехом.
Алеша, забыв, что ему полагается быть медлительным, сорвался с дивана и вприпрыжку бросился к Фекле.
— Ах, Фекла Ивановна, — говорил он, поднимая Артемку, — как же это ты, мать моя, на ровном месте спотыкаешься! Ну, иди, иди сюда! Садись да рассказывай. Как бишь ее: Меланья?
Артемка обалдело молчал.
Отвернувшись от публики, Алеша скорчил ему такое угрожающее лицо, что Артемка немедленно шлепнулся на стул и машинально ответил:
— «Агафья Тихоновна».
Гимназист с усиками отчаянно зашипел, подсказывая.
Алеша лег на диван и уже спокойно спросил:
— «И, верно, какая-нибудь сорокалетняя дева?»
Артемка укоризненно посмотрел на смеющуюся публику, как бы говоря: «Эко вас!», потом сделал умиленное лицо и врастяжку ответил:
— «То есть, как женитесь, так каждый день станете похваливать да благодарить». И от себя добавил:
— Рахат-лукум! Инжир! Чтоб мне с места не сойти!
И спектакль продолжался.
Фекла говорила обыкновенные слова, будто ничем особенно не смешные, по публика уже заразилась смехом. К тому же в игре этой никому не известной «гимназистки» было столько живой непосредственности, что ей даже весело похлопали, когда Артемка, закончив сцену, пошел, покачиваясь, к выходу.
За кулисами Артемка всплеснул руками и громко выругался:
— Вот проклятые сапоги! Так на юбку и наступают!
Сеня сердито на него зашипел, а Леночка и Нюра подхватили дебютанта под руки и потащили на женскую половину зашивать ему платье.
Вечер, к которому Артемка столько готовился, пролетел с удивительной быстротой.
Всякий раз, уходя со сцены, Артемка слышал трескучие хлопки и испуганно оборачивался: тогда хлопки сменялись взрывами смеха.
Дебютант явно пришелся публике по душе. Все только и говорили об игре новой «артистки», обозначенной в рукописных программах инициалами «А. 3.». Что это означало «Артемка Загоруйко», не знал никто.
Но вот и последний выход.
Артемка подошел к рампе, посмотрел в публику смеющимися глазами и торжествующе сказал:
— «Уж коли жених да шмыгнул в окно — уж тут просто мое почтение!»
Да так, с разведенными руками и смеющимися глазами, и стоял, пока под треск аплодисментов не закрыли занавес.
Вызывали Алешу и Колю. Но больше всего кричали:
«А. Зе!» «А. Зе!»
Артемка видел, что кричат это ему, но что такое «А. Зе.» — не знал и, опасаясь подвоха, не кланялся.
 
 
У ЛЕНОЧКИ
 
Отношение к Артёмке изменилось. Теперь уже никто не считал его чудаком и никто не смеялся над ним. Во французской мелодраме «Тайна коричневой комнаты» ему дали роль Жульена, чистильщика сапог. Роль была маленькая, почти без слов: сидит мальчишка на бульваре, хватает прохожих за ноги, орудует щетками. Но Артемка сделал ее такой яркой, Жульен получился такой забавный, что публика весь акт не отрывала от него глаз.
Артемка повеселел и от жизни ждал только приятных вещей.
Как-то он задержался и пришел на Сенную, когда уже темнело. Калитка, против обыкновения, оказалась запертой. «Что такое? — подумал Артемка. Неужели разошлись?» Он прислушался: нет, голоса доносятся. Артемка постучал. К калитке подошел сам Коля. Увидев Артемку, он переминулся с ноги на ногу и не сразу сказал:
— Знаешь что: приходи, брат, позже — нам тут одно дело надо обсудить.
Артемка смутился. Он уже повернулся, чтобы уйти, но Коля остановил:
— Кстати, проводи домой Леночку. Будь кавалером. — И крикнул: — Леночка, идите, вас Артемка проводит!
Вышла Леночка, поздоровалась, и они пошли.
Была полная луна Выбеленные стены домиков так и сияли Артемка боялся, что если кто-нибудь увидит с ним гимназистку, то потом будет смеяться над девушкой, и держался в черной тени акаций. Но Леночка об этом, видимо, не думала и оживленно рассказывала о смешной дружбе, которую завел ее старый дворовый пес с курицей.
Около небольшого домика, тоже выбеленного и тоже сиявшего под луной, она остановилась и взялась за ручку калитки:
— Хотите посмотреть? Они даже спят вместе.
Вслед за Леночкой Артемка вошел в маленький двор. Запахло сырой, недавно политой землей и петуньями. Кудлатый пес, лежавший возле будки, лениво поднялся, помахал хвостом и пошел к Леночке, но на полпути вдруг сел и яростно заскреб шею когтями.
В будке действительно сидела курица. Артемка хотел ее потрогать, но пес перестал чесаться и предостерегающе зарычал.
— Нельзя, — сказала Леночка. — Полкан ревнует. — И предложила: — Хотите молока?
Молоко было холодное, только из погреба, и такое вкусное, какого Артемка не пил никогда.
— Садитесь и рассказывайте, что вы делали в цирке, — приказала Леночка.
Это было неожиданно и так приятно, будто девушка подслушала давнее желание Артемки рассказать ей, именно ей, о Пепсе и его чудесном обещании.
Они сели на скамью под дуплистой грушей, и Артемка с готовностью начал:
— Ох, он и большой же!
— Цирк?
— Да нет, Пепс!.. А цирк тоже большой. Прихожу я в сторожку, а Пепс лежит в желтых ботинках и плачет...
Артемка рассказывал, а Леночка слушала и молча смотрела в его бледное от лунного света лицо. Один раз, чтобы ярче представить негра, она даже прикрыла глаза. Артемка подумал, не скучно ли ей, и разочарованно умолк. Но Леночка сдвинула тонкие брови и нетерпеливо приказала: «Ну же!» И все время, пока он говорил, больше не спускала с него своих внимательных ласковых глаз. Потом вздохнула и с завистью сказала:
— Счастливый! А вот со мной ничего интересного не случалось.
Она задумалась.
Где-то в листве заворошилась проснувшаяся птичка. Стуча лапой о будку, зачесался Полкан. И опять все стихло.
— Какая ночь! — вздохнула Леночка.
Она сцепила пальцы рук и, глядя на небо, вполголоса прочла:
 
Не знаю отчего, но на груди природы —
Лежит ли предо мной полей немая даль,
Колышет ли залив серебряные воды
Иль простирает лес задумчивые своды,
В душе моей встает неясная печаль.
 
— Вам нравится? — повернулась она к Артемке.
— Да, — сказал он равнодушно. И, вспомнив, оживился: — Вот то, что Коля читал, то здорово! Помните, про мужиков, которых вельможа прогнал? Вот бы переписать! Перепишу и тоже читать буду.
— Вам обязательно надо разыскать своего Пепса. Обязательно! Он вас любит и для вас сделает все. Ведь вы очень способный. Коля говорит: «Если бы у меня были такие способности, я бы на сцену пошел». Алеша вам даже завидует.
— Ну, завидует! — не поверил Артемка.
— Да, завидует! — подтвердила Леночка. — Только вам учиться надо, вам очень много надо учиться. Хотите, я с вами буду заниматься? Ну, не по всем предметам, а только по русскому? А то вы очень неправильно говорите: «Что-нèбудь». Разве так можно? «Что-нибудь», а не «что-нèбудь».
— Ну, что-нибудь, — согласился Артемка, — Я ж только приходскую школу кончил.
— Вот видите! — с упреком сказала Леночка, как будто Артемка был в этом виноват. — Вам обязательно надо учиться. Вот если бы Коля и Алеша тоже помогли!
Артемка спросил:
— А почему они калитку заперли? Они и вас выгнали, да?
Леночка рассмеялась:
— И меня! — Потом серьезно сказала: — Нет, просто мне надоело слушать их споры.
— Какие споры? — допытывался Артемка.
— Какие споры? — Леночка подумала, взглянула на раскрытое окно дома и таинственно спросила: — А вы никому не скажете?
— Я? — возмутился Артемка и положил на грудь ладонь, как делал в таких случаях отец: — Могила!
— Да они вам все равно скажут, только Коля не хочет, чтобы вы слышали их споры. — Леночка опять взглянула на окно. — Коля и Алеша пьесу написали... такую, знаете?.. Только не все соглашаются ставить. Боятся...
— «Великую семью»? — вскочил Артемка со скамьи.
— Вы знаете? — удивилась Леночка. — Откуда?
Артемка тоже взглянул на окно:
— А вы никому не скажете?
— Могила! — передразнила девушка. Артемка приблизил лицо и зашептал:
— У меня тоже есть такая книжка. Мне дал ее один человек. Мы с ним сыщика обдурили. Это ж такой человек!.. Он меня в театр водил и про гимназистов мне рассказал. Без него я к вам не попал бы никогда. Я знаю: «Великая семья» — это против царя и буржуев, правда?
В окно показалось чье-то лицо, и слабый женский голос осторожно спросил:
— Леночка, тебе не сыро? Ты бы шла уже.
— Иду, мама! — отозвалась девушка и встала. — Вот вы какой!.. — протянула она с уважением. — А я и не знала.
У калитки Леночка спросила:
— Так придете учиться?
— Приду, — сказал Артемка. — Завтра же и приду.
 
 
СЕНЯ СТРУСИЛ
 
Но на другой день учиться не пришлось. Утром, когда Артёмка ставил на сапог латку, в будку вскочил Сеня. Вид у него был еще более испуганный, чем обычно.
— Ты здесь? А я в соседнюю будку влетел... На! Он вытащил из-под рубашки тетрадь и бросил на Артёмкин стол.
— Что это? — обрадовался Артёмка. — Роль?
— Ну да! Я в твою пользу отказался, понял? Коля дал мне, а я решил: пусть лучше Артемка играет, а я уже много раз играл. Иди сейчас же на репетицию. Там ждут. А я уезжаю, понял? К дяде на дачу. Ну, Скорей!
И Сеня бросился вон из будки.
Артемка схватил тетрадь. На первой странице стояло:
«Великая семья». Роль Яшки».
— Роль Яшки! — крикнул в восторге Артемка.
Он швырнул сапог в угол и, даже не заперев будку, помчался на Сенную.
«Роль Яшки! — ликовал он на бегу. — Это ж тот самый мальчишка, который расклеивал по ночам листовки, таскал их на завод, дурил головы городовым! Эх, роль! Вот это роль!»
Когда Артемка вскочил в калитку, на сцене уже шла репетиция.
Одним духом он промчался через двор, прыгнул на подмостки и остановился перед Колей.
— Ты что? — спросил тот.
— Я думал, опоздал, — с трудом перевел дыхание Артемка. — Мне еще не пора выходить?
— Куда выходить?
Коля с недоумением смотрел на Артемку, Артемка — на Колю.
— Я думал, опоздал, — опять сказал Артемка.
Леночка и Алеша, репетировавшие какую-то сцену, умолкли и с ролями в руках подошли ближе.
— Ничего не пойму! — вздернул Коля плечом. — С луны ты свалился, что ли?
Вдруг он заметил в руках Артемки роль. Взял ее и еще больше удивился:
— Откуда это у тебя? А Сеня где?
Удивился и Артемка:
— Что такое вы говорите? Он же на дачу уехал.
— На дачу? А роль тебе передал?
— Ну да! И сказал, чтоб я скорей сюда бежал.
— Слышали? — саркастически усмехнулся Коля. — На дачу уехал наш храбрец! А роль Артемке передал. Спасибо, хоть заместителя нашел.
— И скатертью дорога! — засмеялся Алеша. — Трус несчастный! А Яшку и правда пусть Артемка играет. Это ж Яшка будет!
Коля поморщился:
— Не хотелось мне его впутывать. В случае чего, за него и заступиться некому будет. Ну, раз так случилось, пусть играет... Только, Артемка, уговор: никому ни гугу. Это, брат, такая пьеса...
— Не сомневайся, — перешел вдруг Артёмка на «ты», — не подведу.
 
 
«ФАРАОН ИДЕТ!»
 
Пьесу поставили не в воскресенье, как обычно, а в пятницу и пригласили только избранных. Приглашавшие предупреждали: никому ни слова.
Как всегда, перед сценой гости спорили из-за мест, смеялись, перекликались, нетерпеливо хлопали. Петя вышел из-за занавеса, чтобы попросить публику не шуметь и не привлекать шумом кого не следует. Увидев на скамьях всех обычных посетителей, он только и мог сказать:
«Ба, знакомые всё лица!» — и ушел, махнув рукой.
Но когда открылся занавес и со сцены зазвучали далеко не обычные слова, у многих гостей вытянулись физиономии и не один папаша подумал: «Как бы тут не влипнуть!» Уходили, забрав детей, во время действия. В антракте Артемка, помогавший переставлять декорацию, заглянул в дырочку занавеса и в восхищении подпрыгнул:
— Дёру дают! Вот пьеса!
— Дашь тут дёру, — мрачно отозвался Петя, — когда такие речи.
— Боишься? — откровенно спросил Артемка.
Петя рассердился:
— Дурак! Я, что ли, эти речи говорю! Я заводчика играю!
Все-таки, когда начался второй акт, публики было еще много.
В первом действии Артемка не участвовал. Теперь, ожидая выхода, он немного волновался.
Почти все участники были на сцене. Там, на ступеньках террасы, одетый в пиджак, со шляпой-котелком на голове, стоял Петя и раздраженно говорил делегатам бастовавших рабочих:
— Опомнитесь! Принимайтесь за работу! Или вам не жалко своих детей?
Леночка играла роль дочери фабриканта. Она стояла за кулисами, недалеко от Артемки, и тоже ждала выхода. В белом атласном платье, со взбитой прической, с жемчужной ниткой на шее, она была так хороша, что гимназист-верзила, игравший полицейского пристава, опустился перед ней на одно колено и приложил руку к сердцу. Но Артемке она в этом богатом наряде показалась чужой, и он с неприязнью косился на ее пышный веер.
Леночка подошла ближе и что-то хотела сказать, но в это время на сцене заговорил Коля. Он играл молодого рабочего, организатора забастовки, играл с подъемом, с большой искренностью, и от его голоса, мужественного и страстного, у Артемки по спине пробежал мороз.
— Хорошо! — шепнула Леночка.
Артемка от удовольствия даже зажмурился. Но тут же пренебрежительно сказал:
— А Петька трус!
— Трус! — согласилась Леночка. — Коля молодец. И Алеша тоже. Ведь если директор узнает, что они написали эту пьесу, их исключат из гимназии.
— Как это «исключат»? — не понял Артемка.
— Ну, выгонят. Не прозевайте, вам скоро выходить.
Артемка прислушался.
— Сейчас, — сказал он, подавляя волнение, и озадаченно спросил: — Неужто выгонят?
Со сцены донеслась знакомая реплика. Артемка вздрогнул, порывисто вздохнул и, сделав два шага, оказался перед публикой. Волнение сразу исчезло. Осторожно, на носках, Артемка подкрался к толстому заводчику и приколол ему на спину листовку. В публике засмеялись. Артемка пригнулся и на четвереньках подполз к заводским воротам. Здесь он должен сидеть молча, а при появлении пристава криком предупредить рабочих: «Фараон идет!» Артемка принялся ждать. Сейчас говорит Петя-заводчик. Как только он кончит, рабочие закричат: «Не желаем! Не желаем!», а Алеша, играющий рабочего-китайца, поднимет вверх желтую руку и скажет: «Мы все есть великий семья!» После этих слов и появится пристав.
Вот Петя договаривает последние слова. Вот уже кричат рабочие. Вот Алеша поднимает руку. Вот в воротах появляется фигура в белом кителе...
— «Фараон идет!» — что есть духу кричит Артемка и окаменевает от изумления: на сцену в белом кителе вошел не верзила-гимназист в гриме полицейского пристава, а носатый чиновник, которого гимназисты называли Брадотрясом.
В публике что-то грохнуло. Был ли это смех или крик, Артемка не знал, но звук вырвался сразу и сразу оборвался. Потом наступила такая тишина, что все явственно услышали, как кто-то приглушенно шепнул: «Доигрались!»
Артемка перевел глаза на гимназистов. Они стояли неподвижно, застыв в тех позах, в каких их застало появление надзирателя гимназии.
— А у него борода трясется, — сказал мальчуган, сидевший, как обычно, на акации.
— Я прекращаю это безобразие!.. Прекращаю!.. — прохрипел чиновник.
Петя вдруг бросился со сцены за кулисы. И сейчас же, судорожно дергаясь, опустился занавес.
— Закрыл! — сказал Петя, опять вбегая на сцену. — Вот и все, Филарет Самсонович. И никаких недоразумений: нельзя — и нельзя, Филарет Самсонович.
У надзирателя опять затряслась борода:
— Так вот вы чем занимаетесь! Инсценируете запрещенные книжонки! Тайком нелегальщину показываете! Извольте сию же минуту сказать: кто состряпал эту, с позволения сказать, пьесу? Ну-с?
Артемка подумал: «Неужто признаются? Выгонят же!» И спокойно сказал:
— Да я написал.
— Вы?.. — вскрикнул Брадотряс и сейчас же недоуменно забормотал: — Но... позвольте... вы... вы, собственно, кто такой? Я вас не знаю. Вы гимназист?
— Чего? — удивился Артемка такому нелепому вопросу. — Сапожник я.
— Сапожник? — выпучил надзиратель глаза. — Но как же вы сюда затесались? И потом... потом... вы врете! Разве сапожники пьесы пишут? Вы врете самым наглым образом.
— А чего я буду врать? Написал — и написал! — нахмурился Артемка.
— А я говорю: врете! — настаивал надзиратель. — Если не врете, покажите пьесу. Посмотрим, чья рука. Нуте-с!
Артемка заглянул в суфлерскую будку. Но гимназиста с усиками и след простыл.
— Нету пьесы, — развел руками Артемка. — Потерял. Да вы не сомневайтесь: та книжка у меня в сундуке лежит. Вот пойдемте в будку.
— В будку? Это... куда же-с?
— А на базар.
— На базар?.. Ночью.. Гм... А впрочем... Идти по Карантинному? Мимо участка?
— Да хоть и по Карантинному.
— Хорошо-с, отлично, — согласился Брадотряс и, обратясь к совершенно растерявшимся гимназистам, ханжески сказал: — Господа, я всегда был ходатаем за вас перед директором. Буду просить и теперь. Как знать, может быть, удастся вас отстоять. — Потом опять повернулся к Артемке: — Нуте-с, господин литератор, извольте проводить меня в ваш рабочий кабинет... хе-хе... в будку! Нуте-с!
 
 
 
 
АРЕСТ
 
Брадотряс и Артемка шли рядом. Фонари на улицах не горели, луна еще не взошла. Надзиратель вглядывался в темноту, жался от всякого шороха и все повторял:
— Я, господин сапожник, ни черта не боюсь. Видите, что у меня в руке? Бахну из этой штуки — и наповал! Вот именно!
Из освещенного окна дома на руку надзирателя упал свет. Артемка сказал:
— А с виду будто портсигар.
Брадотряс крякнул и молча спрятал «оружие» в карман.
— Дядя, — спросил Артемка, когда свернули в Карантинный переулок, — а что за это гимназистам будет?
— Что будет? Карцер — раз, вон ко всем чертям из гимназии — два и, если папаши не отстоят, волчий билет — три...
Брадотряс от удовольствия даже прищелкнул языком. Потом с сожалением добавил:
— Впрочем, если пьесу действительно написал ты, что невероятно, то только карцер, а тебе волчий билет — и вон ко всем чертям из города. А то и в тюрьму.
— Ну, в тюрьму! Ловкачи какие! - Артемка обиделся и больше уж не заговаривал. Около полицейского участка, где на полосатой будке горел одинокий фонарь, Брадотряс вдруг схватил Артемку за руку.
— Чего вам? — удивился тот.
— Городовой! — вместо ответа крикнул надзиратель. — Ну-ка, подержи!
Из будки вышел полицейский, зевнул, перекрестил рот и взял Артемку за воротник.
Брадотряс скрылся в участке. Спустя немного деревянные ступеньки заскрипели, и Артемка увидел толстого полицейского, в котором узнал старого знакомого — околоточного надзирателя Горбунова. За ним спускался Брадотряс.
Горбунов посмотрел Артемке в лицо и равнодушно сказал:
— Из моего околотка. Сапожник. Сомнительно.
— Вот именно, сомнительно, даже невероятно. Врет он. А для чего, не пойму. — И Брадотряс вопросительно посмотрел на Горбунова.
— Пошли, — буркнул тот.
Шли молча: Артемка посредине, полицейский и гимназический надзиратель — по бокам. Некоторое время слышалось лишь поскрипывание сапог да сопение конвоиров. В конце переулка показались силуэты базарных построек. Горбунов с шумом вздохнул и равнодушно пожаловался:
— Собачья служба! Ни днем, ни ночью покоя нет! — и уже до самой будки не проронил ни слова.
Артемка открыл замок, нащупал в темноте спички и зажег лампу. Нагнув голову, шумно дыша, Горбунов вошел в будку и, как бык, заворочался в ней. Брадотряс остался снаружи, только голову просунул в дверь.
— Ну, давай твои книжки! Где они? — скучно сказал Горбунов.
Артемка приподнял сундучок и вынул две брошюрки — одну в зеленой обложке, другую в желтой.
— Скажите пожалуйста! — оживился Горбунов. — И вправду нелегальщина. Где же ты достал?
— От отца осталось, — не сморгнул Артемка глазом.
— Это может быть: отец у тебя вредный был. А еще что есть?
— «Женитьба» Гоголя есть, «Шинель», «Конек-горбунок».
Артемка снимал с полки запыленные книжки и по одной подавал Горбунову. Тот брал, плевал на пальцы и, косясь на Брадотряса, с сомнением перелистывал.
— Разрешенная, — вздыхал Брадотряс.
— А больше нету? — лениво спросил Горбунов.
— Нету.
— Ну, все. Так запирай будку и пойдем...
Он для формы пошарил еще рукой по полке, скосил глаза под столик.
— Пойдем, хватит и этого.
На углу Карантинного Брадотряс остановился:
— Мне налево-с. А протокол зайду подписать утречком.
— Будьте здоровы! — буркнул Горбунов.
Далеко, в самом конце переулка, поднималась огромная красная луна. Из подворотни на дорогу вышла собака и протяжно завыла. Артемке стало не по себе.
— Куда это мы идем? — насторожился он.
— Ну и дурак же ты! — удивился Горбунов — Пьесу-то кто написал? Ты?
— Ну, я.
— А спрашиваешь, куда идем. К бабушке на свадьбу. Жалко, отец твой помер, а то бы сидеть вам вместе.
Артемка вспомнил ржавые решетки на окнах каталажки и серые заросшие лица, вечно выглядывавшие из этих окон.
«Не шмыгнуть ли в переулок? — подумал он. — Куда ему, толстому, гнаться за мной!»
Но Горбунов, словно догадавшись, вынул из кобуры огромный наган и показал Артемке:
— Видал? Попробуй только!
Около участка околоточный передал Артемку городовому, а сам пошел дальше. Городовой опять взял Артемку за воротник и, подталкивая, повел сначала вверх по лестнице, потом, через прокопченную табачным дымом канцелярию, вниз, в подвал.
Когда закрылась дверь и Артемка оказался в пахнувшей крысами темноте, ему стало страшно. Некоторое время он стоял у двери, вперив глаза в черное, как сажа, пространство. Вдруг близко кто-то сказал:
— Пух!
— Что? — шепотом спросил Артемка, сжимаясь от страха.
— Пух, — ответили ему и тоненько присвистнули.
«Какой-то знак, — решил Артемка. — Наверно, жульнический. Как бы не ударили еще». И на всякий случай предупредил:
— Не очень-то! Я и сдачи дам.
Но «пух» и присвист чередовались с такой правильностью, что Артемка скоро догадался: спит кто-то.
Он протянул вперед руки и, нащупав деревянную скамью, лег.
«Чего я испугался? — подумал он. — Ну, посадили и посадили. Небось выпустят. А не выпустят — дёру дам!» — и, поворочавшись, заснул.
 
 
В КАТАЛАЖКЕ
 
Первое, что увидел Артемка утром, были синие, как на иконах у святых, глаза, бледное, в морщинках лицо и рыжая, начинающая седеть бородка. Человек стоял у самой скамьи, наклонив голову в черной бархатной шапочке, какие носили монахи, и смотрел на Артемку:
— Воришка?
— Какой там воришка! — нахмурился Артемка. — Политический я.
— Ну? Настоящий?
Артемка подумал и с сожалением сказал:
— Нет, еще не настоящий. А ты кто? Монах?
Человек поднял руку к шапочке:
— Нет, путешественник я
— Путешественник? — Такой профессии Артемка не знал. — Это как же?
— А так. Хожу из города в город, на людей смотрю, себя показываю.
— Бродяга, — догадался Артемка.
— Ну, бродяга, — согласился человек.
— А как же тебя посадили? — заинтересовался Артемка.
— А так и посадили. Встретил одного монаха. Познакомились, выпили. А потом стали о боге толковать. Я — одно, монах — другое. Ну и подрались. Монаха выпустили, а я сижу. Паспорт, видишь, у меня украли. А шапка — это трофей победы.
— Вот оно как! — сказал Артемка с удовольствием. — А в Москве ты был?
— В Москве? Всенепременно.
У дверей кто-то завозился с замком, дверь приоткрылась и в комнату просунулась усатая физиономия городового:
— Который хлопец, на допрос!
Артемка вскочил и тут только огляделся: серые стены, сводчатый потолок, под самым потолком два узких окна за решетками, на цементном полу деревянные скамьи-лежанки. Кроме него самого и «путешественника», в камере никого.
— Ну, долго будешь оглядываться?
— Иду, — сказал Артемка. — Как тебе некогда!
По гнилой лестнице поднялись в канцелярию. Горбунов, как будто еще более сонный, чем вчера, медленно поднялся из-за стола и, закрывая от лени на ходу глаза, пошел к обитой клеенкой двери. Городовой, стараясь не стучать сапогами, забежал вперед и открыл перед надзирателем дверь.
— Иди, — буркнул околоточный Артемке. Потом выпятил колесом грудь, подобрал живот и шагнул через порог: — Господин пристав, писаку привел.
Артемка тоже вошел, но сейчас же попятился назад: за письменным столом сидел мужчина с таким лицом, будто кто в шутку к человеческому туловищу, одетому в белый, с серебряными погонами китель, приладил бульдожью голову.
— Куда! Стать сюда! — услышал Артемка густой, отрывистый бас, похожий на лай простуженной собаки.
«Теперь пропал!» — подумал Артемка и подошел к столу. На зеленом, запачканном чернилами сукне лежали две брошюрки.
— Ты что же это, мерзавец, морочишь нам голову? Отвечай сейчас же: кто пьесу написал? Ну?
Артемка посмотрел в окно, откуда светило солнце, попрощался с волей и одним вздохом сказал:
— Я написал.
— Ты? — Пристав подскочил, как резиновый мяч, и Артемка под носом у себя увидел здоровенный кулак с золотым кольцом на пальце. — Ты?
— Я, — повторил Артемка и подумал: «Ударит — укушу».
Вероятно, эта же мысль отразилась и в его глазах: пристав быстро отдернул кулак, сел, отдышался и уже совсем другим тоном сказал:
— Дурак! Научили тебя гимназисты, ты и повторяешь ерунду, пользы своей не понимаешь. Ну кто поверит, что сапожник, да еще мальчишка, может пьесу написать! Дурак и есть.
Потупясь, Артемка молчал.
Горбунов шумно вздохнул и отрекомендовал:
— Он, господин пристав, вредный мальчишка, его добром не уломаешь.
— А вот мы его подержим на одной селедке да без воды, он и заговорит. Уведите его!
Артемка подумал: «Стану я есть твою селедку! Дурака нашел».
В камере, как только закрыли дверь, «путешественник» спросил:
— Били?
— Селедкой морить будут, — сказал Артемка и попросил: — Ну, рассказывай.
— Это про что?
— Да про Москву же. Какая она? Верно, народищу там!
«Путешественник» оказался словоохотливым, и Артемка до сумерек слушал его рассказы о далекой огромной Москве, где все как в сказке. Но вот черного великана Пепса «путешественник» там не встречал, и где помещается школа, в которой «учат на актеров», тоже не знал.
К селедке Артемка так и не притронулся. Чтобы не соблазниться, он предложил ее Акиму Акимовичу (так звали «путешественника»), а сам только глотал слюну да хмурился.
Когда стемнело, в решетке окна зашуршала бумага и что-то похожее на мячи стало падать на пол. Артемка и Аким Акимович вскочили и зашарили руками.
— Лимон! — крикнул Артемка, нащупав что-то круглое, в мягкой кожуре.
— Апельсины, — поправил Аким Акимович, нюхая поднятые два плода.
Не успели они обшарить весь пол, как сверху опять что-то упало.
— Колбаса! — с радостью вскрикнул Артемка.
— А от Леночки — шоколад, — сказали сверху шепотом, и новый предмет увесисто стукнул Артемку по голове.
— А ну, геть от окна! — крикнул кто-то.
Послышался топот, и все стихло. От апельсинов Аким Акимович самоотверженно отказался, но остальное ел с удовольствием.
— Вам, политическим, живется легче! У вас солидарность, — завидовал он, жуя колбасу.
— Угу, — мычал Артемка с набитым ртом, — у нас это самое... Будь покоен...
Ночью в камеру натаскали пьяных. Они буйствовали, свирепо ругались, стучали кулаками в дверь, но потом валились на пол и засыпали. Утром их выпустили. Артемка с Акимом Акимовичем опять остались одни.
— Ну, рассказывай дальше, — потребовал Артемка.
Аким Акимович принялся было описывать «царь-пушку», но тут открылась дверь, и городовой внес огромную ржавую селедку.
— На, — положил он ее перед Артемкой на скамью, — ешь!
— Сам ешь! — озлился Артемка.
— Ешь, говорю, а то силком в рот засуну!
Артемка проворно залез под нары. Сопя, городовой потянул его за ноги. Артемка вырвался и вскочил на нары. Когда наконец запыхавшийся усач притащил его к скамье, там лежали только голова и хвост.
— Де вона? — вытаращил глаза городовой.
— Селедка? — спросил Аким Акимович, невинно посвечивая синевой глаз. — Я ее скушал.
Городовой хотел было раскричаться, но только плюнул.
Утром следующего дня Артёмку под конвоем повели через весь город в полицейское управление.
 
 
КТО НАПИСАЛ «РАЗБОЙНИКОВ»?
 
В большой комнате, за столом под царским портретом, Артемка увидел седую, веником бороду и сразу узнал в обладателе ее того самого полицейского офицера, который так кричал в цирке на бедного Пепса.
«Ну, теперь пропал окончательно!» — подумал Артемка и даже глаза закрыл.
Полицмейстер поднял голову и долго не моргая смотрел на Артемку. Потом отхлебнул из стакана крепкого до черноты чая, вытер усы и спросил:
— Ты сапожник?
— Сапожник, — подтвердил Артёмка.
— А может, ты писатель?
— Писатель, — вздохнул Артёмка.
— Так, — сказал полицмейстер. — Значит, ты и романы писать умеешь?
— Нет, романы не умею.
— Только пьесы?
— Да.
— Он драматург-с, хи-хи-хи-с! — почтительно засмеялся прилизанный мужчина, тоже в полицейской форме, но без шпаги.
— Ну, вот что, Загоруйко, — так, кажется, твоя фамилия? — дам я тебе бумагу и карандаш, а ты садись и пиши пьесу. Напишешь — выпущу, не напишешь пеняй на себя. Согласен?
— Согласен, — сказал Артемка, а сам подумал: «Поведут обратно — дёру дам».
— Петр Петрович, дайте ему бумаги, а денька через два пусть опять приведут его ко мне.
Оставляя на паркете следы босых ног, Артемка пошел вслед за «прилизанным» в канцелярию. Там ему дали двадцать четыре листа линованной бумаги и огрызок карандаша. Затем «прилизанный», или, как его почтительно называли плюгавые, в потертых штанах писари, «господин секретарь», щелкнул Артемку по носу и приказал конвоиру:
— Веди обратно!
Конвоир взял Артемку за ворот да так этот ворот до самого участка и не выпустил.
— Били? — опять осведомился Аким Акимович.
Артемка положил бумагу на лежанку и утер с лица пот:
— Нет еще. Обещали через два дня.
Потом лег и принялся думать.
Аким Акимович успел описать всю Москву, как она выглядит с колокольни Ивана Великого, а Артемка все смотрел в потолок и думал.
Наконец он сказал:
— Нет, с непривычки трудно.
— Что трудно? — спросил Аким Акимович.
— Пьесы писать трудно. Думаю, думаю и никак не придумаю. А требуется к сроку. Понял?
— Нет, — признался Аким Акимович, — не понял.
Пришлось Артемке рассказать всю свою историю.
— Теперь понял, — засмеялся Аким Акимович. — Ничего тут трудного нет. Дай знак своим гимназистам, они тебе в окошко чего-нибудь и спустят, пьесу какую-нибудь. Мало их, пьес-то! Перепиши — и конец! Разве полиция разберет!
— Ох, черт! — удивился Артемка хитроумию «путешественника». — А я и не догадался!
Гимназисты спустили в окно толстый том драм Шиллера, и утром следующего дня Артемка, высунув от старания кончик языка, уже выводил на первом листе бумаги:
 
«РАЗБОЙНИКИ»
 
Драма в 5 действиях
 
Сочинение Артемия Загоруйко
 
И двое суток не думал больше ни о полицмейстере, ни о гимназистах — так увлекся «сочинительством»
А через день его опять повели.
Полицмейстер долго подписывал разные бумаги, которые ему подкладывал «прилизанный», потом положил перо, отпил глоток черного чая и взглянул на Артемку:
— Ну, написал?
— Написал, — сказал Артемка, которому надоело переминаться с ноги на ногу перед столом. — Только бумаги мало дали. Больше как на одно действие не хватило.
— Что ты врешь! — вдруг крикнул полицмейстер. — Ну-ка, дай!
С брезгливой гримасой он взял испачканные листы, бегло просмотрел их, вернулся к первой странице и внимательно, со все возрастающим недоумением прочитал ее.
— Не понимаю! Судя по почерку, настоящий сапожник. А так все связно, даже... как это... литературно. Странно! Да ты ли это писал?
— Я, — сказал Артемка. И тоном жалобы добавил: — Вы ему скажите — пусть не жадничает. Мне разве столько бумаги надо! Мне ее вот сколько надо! На целых еще четыре действия!
— Чудеса!.. — удивился полицмейстер. — Петр Петрович, возьмите-ка эту писанину да вызовите учителя из гимназии. Разберитесь вместе.
Секретарь забрал исписанные листы, вывел Артемку из кабинета и приказал отправить в участок. Бумаги же больше не дал.
Артемка вернулся в камеру довольный.
— Ну как? — встретил его Аким Акимович.
— Проехало! — сказал Артемка и, раскрыв «Разбойников», принялся вслух читать следующий акт.
Но конца «своей» пьесы Артемка так и не узнал: в середине пятого акта, когда Франц вешается на шнуре от шляпы, за Артемкой опять пришли и опять повели к полицмейстеру.
На этот раз, кроме полицмейстера, у стола сидел еще какой-то чиновник, молодой и, как показалось Артемке, добрый. На коленях у него лежали исписанные листы, в которых Артемка немедленно узнал «свое» произведение.
При виде арестованного у полицмейстера побагровело лицо и дернулся под глазом желвак.
«Эге!» — подумал Артемка и оглянулся на дверь. Но там, пожирая полицмейстера глазами, стоял городовой.
— Вот этот? — удивился чиновник, с живейшим любопытством разглядывая Артемку. — Ну-ка, подойди, молодой человек, поближе.
Артемка сделал шаг и опять оглянулся.
— Пооглядывайся, пооглядывайся, — я тебе оглянусь! — зловеще предупредил полицмейстер.
При звуке этого голоса у чиновника потемнело лицо, но он опять взглянул на Артемку и добродушно улыбнулся.
— Это ты сочинял? — показал он взглядом на листы.
— Я, — ответил Артемка, на этот раз без уверенности в голосе.
— А с Шиллером ты знаком?
У Артемки на душе стало скверно, но сдаваться ему не хотелось:
— Это с каким? С лудильщиком?
— Я спрашиваю, читал ли ты пьесы писателя Шиллера. Например, его драму «Разбойники».
— Ну! — состроил Артемка удивленное лицо. — Он тоже про разбойников сочинял?
— Представь себе, «тоже», — засмеялся чиновник. — Разница только в именах и названиях. А так все точка в точку.
Потеряв надежду на дверь, Артемка искоса взглянул на раскрытое окно.
Но тут вошел секретарь и доложил полицмейстеру, что пришли гимназисты.
— Те самые, которых вы допрашивали, — объяснил он.
— Ага! Сами пришли. Ну, зовите. Посмотрим, — повернулся полицмейстер к чиновнику, — что еще скажут ваши питомцы, господин учитель.
Секретарь открыл дверь.
Вошли Коля и Алеша. Лица их были бледны. Но при виде Артемки Коля улыбнулся, у Алеши благодарно засветились глаза.
— Что скажете, молодые люди, что скажете? — с притворной ласковостью спросил полицмейстер.
— Мы пришли... — начал Коля. На секунду слово застряло у него в горле. Он остановился, кашлянул и уже твердо закончил: — Мы пришли сказать, что Артемка тут ни при чем.
Минуту все молчали.
Полицмейстер гладил бороду и внимательно смотрел на лица гимназистов.
— Так, — сказал он наконец. — Очевидно, «при чем» вы, а не это чучело. Какими же путями попадают к вам этакие штуки?
Он выдвинул ящик стола, и в его белой, будто мраморной руке все увидели зеленую книжку.
— Правда, эту вещь отобрали не у вас, а у сапожника, но несомненно, что вы написали пьесу по такой точно книжонке. Мальчишка говорит, что получил ее от отца, а вы, господа гимназисты, от кого?
Алеша и Коля смотрели на зеленую книжку и молчали.
— Кто вам дал книжку, я вас спрашиваю? — вдруг хлопнул полицмейстер брошюркой по столу.
У Коли дрогнули губы. Алеша побледнел еще больше. «Посадят ребят!» сжалось у Артемки сердце. Он вздернул плечами и дерзко сказал:
— Вот пристал! Кто да кто! Я им подсунул книжку! А то кто ж!
— Убрать этого мерзавца! — взревел полицмейстер, вскочив с кресла. — Вон! Вон его ко всем чертям!
Кто-то сзади вцепился Артемке в плечо.
«Вот когда пропал!» — подумал Артемка и вдруг так рванулся, что у городового остался в руке только клок рубашки.
— Держи! — бросился секретарь.
Артёмка вскочил на подоконник, взмахнул руками, как птица крыльями, и полетел вниз со второго этажа.
Когда полицейские выбежали на улицу, Артёмка вздымал пятками пыль в самом конце квартала.
1  2  3  4  5  6  7 8  9  10  11
            1984 Часть первая II
            1984 Часть первая III
            1984 Часть первая IV
            1984 Часть первая V
            1984 Часть первая VI
            1984 Часть первая VIII
            1984 Часть вторая I
            1984 Часть вторая II
            1984 Часть вторая III
            1984 Часть вторая IV
            1984 Часть вторая V
            1984 Часть вторая VI
            1984 Часть вторая VII
            1984 Часть вторая VIII
            1984 Часть вторая IX
            1984 Часть вторая X
            1984 Часть третья I
            1984 Часть третья II
            1984 Часть третья III
            1984 Часть третья IV
            1984 Часть третья V
            1984 Часть третья VI
            О новоязе
        Упырь 
© 2007 Аудиокниги бесплатно