Волшебная шкатулка 3
РЫБОЛОВЫ
 
Вскоре Артёмка стал в цирке своим человеком. Прямо с моря он шел к деду в комнату и там на керосинке зажаривал улов. Потом они оба садились за стол и с удовольствием ели сладких бычков. Если в комнату заходил кто-нибудь из артистов, дед кивал в сторону Артёмки и объяснял:
— Внучок мой. Сапожный мастер. Ну, и рыболов, конечно.— Деду и впрямь стало казаться, что Артёмка ему внук.— Способный парнишка — страсть! хвастался он, выставляя вперед ногу в начищенном сапоге.— У нас в роду все способные.
Дед тоже пришелся Артемке по душе. Особенно Артемке нравилась независимость дедовых суждений: ни одно распоряжение администрации старик не исполнял без воркотни и презрительной гримасы. Бывало, скажут ему:
— Дед, подмети арену. Видишь, мусору сколько!
— Как это — подмети? — говорил дед. — Разве ж арену метут?
— Ну, прочисть граблями.
— Так бы и говорили! А то приказывают и сами не знают, чего приказывают. Начальники!
Дедова комната тоже нравилась Артемке. Правда, из мебели в ней было лишь два топчана да простой, без скатерти, стол. Но зато стены были сплошь оклеены разноцветными афишами, и даже там, где полагалось висеть иконе, красовался знаменитый бельгийский акробат Альберт Бюсси.
Однажды Артемка встретил в коридоре девочку-канатоходца Она была в простеньком платьице, но вблизи показалась Артёмке еще более красивой, чем с галерки. Сощурив глаза, девочка выжидательно смотрела на подходившего Артёмку. Он уже хотел заговорить, как она фыркнула и нараспев поддразнила:
 
- Шишкин внук
Съел весь лук.
 
— Дура! — сказал Артёмка и показал ей язык. Он прошел мимо, но потом вернулся, сел перед девочкой на землю и большим пальцем ноги почесал у себя за ухом
— Ты человек-лягушка? — спросила девочка, перестав смеяться.
— Я человек-сапожник, — ответил Артёмка. — Я могу тебе такие туфли сделать, в каких и царева дочка не ходит!
Девочка подумала и согласилась.
— Хорошо, — сказала она, — сделай мне такие туфли.
— А товар у тебя подходящий есть? — спросил Артёмка.
Он постоял и, не дождавшись ответа от озадаченной девочки, пошел дальше.
Но самым замечательным было не это.
Как-то сидел Артёмка на топчане в дедовой комнате и наматывал новую леску на удилище, И тут вошел Пепс. С тех пор, как Артёмка бросил ему целый куст роз, им встречаться не случалось. Увидев теперь Артёмку, Пепс радостно сказал:
— О, какой приятний встреча, какой приятний встреча! — и протянул Артёмке обе руки. Потом сел на топчан, открыл в улыбке свои белые зубы и молча погладил Артёмку по голове.
Артёмка смотрел на Пепса и не знал, что бы такое сказать ему приятное. Нагнувшись, он пощупал ботинки Пепса:
— Товар — первый сорт. Такого, верно, и в Петербурге не найдешь. Дорого заплатил?
— Пять долларов, — сказал Пепс, все так же улыбаясь.
Артёмка не знал, что такое доллар, но солидно подтвердил:
— Такие стоят. Главное, товар крепкий. За такие и шесть дашь — не прогадаешь. — И неожиданно для себя, в порыве дружеского чувства, предложил: Пойдем бычков ловить!
— Зачем? — удивился Пепс.
— Ну как «зачем»! Наловим, потом зажарим и съедим.
Удивление Пепса перешло в испуг.
— О-о, — закачал он головой, — это нет позволено — чужой бик жарить. Я не хочу тюрьма сидеть.
— Эх, ты! — сказал Артёмка сочувственно. — Не понимаешь! Вот смотри. — Он показал на удочку: — К морю пойдем, будем рыбу ловить.
— О, это хорошо, это очень хорошо! — радостно закивал головой Пепс.
Он сейчас же поднялся и надел шляпу:
— Когда я бил мальчик, я очень хотел риба ловить. Мой патрон это не позволил. Я очень плакал...
Они вышли на улицу. У Артёмки в руках коробка с червями и ведро для рыбы; Пепс несет потертый коврик и две удочки, такие длинные, что чуть не цепляет ими за телеграфную проволоку. Все на них оглядываются: ишь, мол, негр с мальчиком рыбу идет ловить.
Артёмку так и распирает от гордости.
— Которые не понимают, те идут на банный спуск удить. А там разве бычок? Курям на смех, — говорил он. — Тем бычком и воробья не накормишь. А мы пойдем на мол.
Артёмке казалось, что уважение к нему негра возрастет, если тот узнает, каких больших бычков ловит Артёмка.
— Там во бычок! — повторяет он, отмеривая себе руку до локтя.
И вот они на молу. Сидят, свесив ноги. А внизу — сваи, позеленевшие и скользкие. О них тихонько плещет вода. В порту скользят гички и часто-часто стучат моторки. К причалу идет огромный, будто весь сшитый из ржавых листов железа грузовой пароход. Он трубит тяжким басом, и на взволнованной им воде, как ореховые скорлупки, прыгают лодки.
У Артёмки то и дело ныряет поплавок. Он уже вытащил семь увесистых бычков. Поплавок Пепса спокойно лежит на воде, и это Пепса возмущает.
— Ну что ти скажешь! — говорит он с той же интонацией, что и на арене, когда противник не ложится на лопатки.— Не хочет кушать моя удочка. — Смотри, — учит Артёмка, — вот как надо! Он насаживает червя на крючок и, поплевав, ловко забрасывает грузило в воду. Через несколько секунд поплавок ныряет.
— О-о,— восхищается Пепс,— ти хороший охотник на риба! Ти на риба чемпион!
Постепенно вокруг них собираются зеваки. Они разглядывают Пепса, шепчутся. Пепс к подобному вниманию давно привык. Артёмка же сначала гордится, но потом ему начинает казаться, что в этом есть что-то обидное.
— Ну, чего вы уставились? — не выдержал он.— Что, у него рот до ушей или на макушке капуста растет? Выпучили, как рыбы, глаза! Зеваки чертовы! То-то делать нечего!
Он хотел прибавить еще несколько слов, но Пепс вдруг радостно закричал:
— Клювает! Артиомка, клювает! И на мол шлепнулся большой черный бычок.
... Подсолнечное масло вышло еще третьего дня, и, пока Артёмка чистил в дедовой комнате бычков, Пепс сам сбегал в лавочку за маслом и хлебом. А потом, когда сели за стол, щурил, как и Артёмка, глаза и умиленно повторял:
— О, какой сладкий!
— Определенно, — поддакивал дед. — Не рыба, а, к примеру, бекмес.
— О, Артиомка — чемпион на риба! — восклицал Пепс. — Пожалуйста, о пожалуйста, будем завтра ловить риба!
В этот вечер Пепс боролся в первой паре. За несколько минут он уложил противника, наскоро раскланялся и ушел с арены. А немного спустя посетители галерки с удивлением и любопытством смотрели, как он, уже одетый в свой коричневый костюм, пробирался между ними, кого-то ища. В самом конце галерки он взял за плечо стиснутого между людьми парнишку и вместе с ним вышел на лестницу.
— Слюшай, — торопливо заговорил Пепс: — Шишка сказала — хороший рибашник ходит ночь ловить риба. Ночь риба очень клювает. Пойдем, Артиомка, мы очен много бичков поймайт.
— Что он выдумывает! — удивился Артёмка. — Ночью рыбу не удят. Он пьяный, наверно?
— Нет, Шишка не пьяная. Шишка трезвая. Пойдем, Артиомка!
— Ну, ладно, только давай досмотрим борьбу.
— Зачем смотреть? Пойдем, Артиомка, пожалуйста, пойдем! — попросил Пепс.
— Ну, пойдем, если тебе так хочется, — согласился Артёмка.
И вот опять у ног их плещется вода. В воде дрожат звезды. Вдали скользит черный силуэт лодки. Тихо так, что слышно, как скрипят в уключинах весла.
Пепс и Артёмка смотрят на поплавки. В ночной темноте они еле видны: глаз то улавливает их, то вновь теряет, и от этого кажется, что они ныряют.
— Клювает... — шепчет Пепс и подбрасывает удилище.
Но крючок пуст, даже червяк не съеден.
— Ну что ти скажешь! — жалуется негр.
— Слушай, Пепс, — говорит Артёмка, потеряв терпение: — что ты ночью делаешь? Спишь или не спишь?
— Спишь, — отвечает Пепс.
— А может, бегаешь по улицам, борщ с котлетами ищешь?
— Нет, я спишь.
— Ну, а рыба, по-твоему, что делает ночью?
Пепс молчит. Потом спрашивает неуверенно;
— Риба тоже спишь?
— Ну да! Когда ж ей спать, как не ночью!
— Значит, Шишка пьяная, — решает Пепс и сматывает удочки.
Но уходить не хочется. В городе духота, а здесь прямо в лицо дует свежий ветер.
Пепс растягивается» прямо на молу, только коврик под головой. Артёмка примащивается рядом.
Сверху подмигивают звезды. Тихо, не жарко, и никто не глазеет. Хорошо!
— Знаешь что? — говорит Артёмка. — Ты бы мне рассказал про чужие земли. Там, верно, все в манишках ходят. Ты в Турции был?
— Бил. Я в каждой страна бил.
— Ну какие там люди?
— В каждой страна есть хороший люди и есть плёхой люди. Хороший бедный, плёхой богатий. Я бил Франции и очень плакал, потом бил Германии и тоже плакал.
Артёмка вспомнил, как всхлипывал Пепс на топчане у деда, и спросил:
— Ну как, дали тебе роль?
— Нет, Самарин очень злая, очень, очень злая.
— Дед Шишка говорит, что роль — это в колотушку стучать. Правда это?
— О нет! Это глюпа! Роль — это делать так, чтоб люди плакал, чтоб люди смеялся, чтоб у люди чувство хороший бил. Роль делает артист. Я очень, очень люблю артист!
Удивительные вещи рассказывает Пепс! Оказывается, можно сидеть в зале и за один вечер увидеть и услышать все, о чем рассказано в толстой книге. Надо только, чтобы артисты хорошо делали свои роли. Когда артисты хорошо делают свои роли, то люди думают, что так все и есть на самом деле, как показывают артисты. И тогда люди и плачут, и смеются, и ненавидят, и любят. А бывает и так, что артисты не разговаривают, а только всё руками объясняют. Тогда это будет называться пантомимой. И это тоже хорошо. Он, Пепс, очень хочет делать в пантомиме роль. Пепс плохо говорит по-русски, но ведь в пантомиме говорить не надо. В пантомиме Пепс тоже может играть, но Самарин не дает ему роли. А борьбу Пепс не любит. Борьба — блеф, обман.
— Как обман? — не понимает Артёмка. — Как же это обман?
И тут он узнает такое, от чего сразу тускнеет весь его интерес к борьбе. Оказывается, что чемпиона Греции Маргули Пепс мог бы положить на лопатки сразу же, на первой минуте, а положил только на пятой, потому что так велел Кальвини. Иначе публике будет неинтересно. Пепс может положить и Гуля, но ему никогда не позволяли класть Гуля, и всегда их борьба кончалась вничью. Вот и теперь его заставят заболеть, и первое место займет Гуль. Он, Пепс, может всех положить на лопатки. Он не может положить на лопатки только русского борца Ивана Поддубного, потому что Иван Поддубный сделан из железа. Пепс боролся с ним и в Лондоне, и в Петербурге, и в Брюсселе, и везде Поддубный клал Пепса на лопатки.
Потому Поддубный и называется не чемпионом мира, а королем чемпионов.
Пепс еще много рассказывает интересного. Но бледнеет небо, звезды сжимаются и пропадают, и уже явственно видны стоящие в порту баржи, и греческий пароход «Полонес», что привез лимоны, и огромный черный «Георг», в который уже пятый день сыплют и сыплют пшеницу.
— Ну, давай закинем, — говорит Артёмка. — Теперь как раз время. Рыба рано просыпается.
И действительно, к тому времени, когда из воды только показался сверкающий край солнца, в ведрах у рыболовов уже плавало до полусотни черных увесистых бычков.
— О, какая умная Шишка! — удивлялся Пепс, вытаскивая бычка за бычком. Очень, очень умная Шишка!..
 
 
СЧАСТЬЕ ПЕПСА
 
По городу ходит человек со скучным лицом. Он немного прихрамывает. В одной руке у него ведро с клейстером и помазком, в другой — сверток разноцветных листов бумаги.
Хромой человек клеит афиши не только на вертушках, но и на всяком мало-мальски подходящем месте. Клеит он их и на Артёмкиной будке. Раньше Артёмка афиш не читал. Побывав же раз в цирке, он уже ни одной афиши не пропускал и читал все подряд, до самой последней и самой мелкой строчки, в которой говорилось, что афишу разрешил печатать полицмейстер подполковник Жуков.
Артёмка знал, что в цирке готовят пантомиму. Иногда ему даже удавалось видеть, как собравшиеся на арену цирковые артисты, борцы и униформисты молча размахивают руками, дерутся деревянными мечами, кланяются, а Самарин, короткий, толстый человек с бритым лицом, стоит посредине арены и кричит:
— Где ваша мимика? Где ваша мимика, черт вас возьми?! Пахомов, сделайте улыбающееся лицо! Улыбающееся, я говорю, а не идиотское!
Артёмка с любопытством ждал пантомимы и всякий раз выскакивал из будки, как только слышал, что снаружи по стене гуляет помазок.
Наконец появилась долгожданная афиша. Она была едко-зеленого цвета и вдвое больше обыкновенной. На афише стоял толстый мужчина в широченных штанах, на бритой голове косичка, усы вниз, и целился из ружья в черноусого красавца.
«Тарас Бульба», — прочитал Артёмка название пантомимы и подумал: «Если б не я, не видать бы вам ни Тараса, ни Бульбы!»
— О, Артиомка! — услышал он сзади. — Я очень много искал твой фабрик. Где есть твой фабрик?
— Это и есть моя фабрика, — сказал Артемка с гордостью. — Короче, мастерская по починке обуви и заливке калош, или, что то же самое, сапожная будка.
Будка была закоптелая, вся в заплатах и мелких щелях. Пепс только покачал головой. Потом он подошел ближе к афише и провел пальцем под крупной печатной строчкой: «Участвуют все артисты цирка и весь состав чемпионата».
— Это не есть правда, — сказал он.
— Так и не дал, значит, тебе Самарин роли?
— Нет, он очень плёхая, Самарин.
— Хулиган, короче, — сказал Артемка.
— Хулиган, — согласился Пепс.
Он вынул из бокового кармана небольшой томик и дал его Артемке:
— Вот, Артиомка, это я купил в магазине. Пойдем твоя фабрик. Я очень плёхо знаю русский слова. Ти будешь читать, я буду слюшать Я очень буду слюшать.
Артемка развернул томик. Это были повести Гоголя и в их числе «Тарас Бульба».
— О, — обрадовался Артемка, — это ты здорово придумал! — И тут же встревоженно спросил: — А ты в будку влезешь?
Пепс взглядом измерил будку и уверенно сказал:
— Влезешь.
— Ну, пошли!
В будке Пепсу неудобно: спина согнута, голова упирается в полку с колодками, ноги — в стену. Но он, кажется, этого не замечает и не сводит с Артемки глаз.
Какая, однако, досада, что так часто попадаются непонятые слова! Пепс то и дело кладет руку на книгу и, прерывая чтение, спрашивает:
— Что есть свитка? Что есть отчизна? Что есть чертовы ляхи?
Артемке и самому многие слова непонятны. Все-таки, что знает, он объясняет:
— Свитка — это шуба, или, короче, пальто. Чертовы ляхи — это которые житья казакам не давали.
Но если отдельные слова и остались непонятными, зато во всем ходе событий Пепс разобрался прекрасно, и повесть пришлась ему как нельзя больше по душе. Слушая ее, он вздыхал, качал головой, закрывал глаза и все шептал какие-то непонятные Артемке слова. К Андрию он отнесся презрительно в самом начале. А когда услышал, как тот, разнаряженный, выехал на великолепном аргамаке вместе с польскими шляхтичами, чтобы рубить своих же братьев-казаков, то гадливо поморщился и сплюнул в лохань
— Такой сердце надо собакам бросать! — сказал он.
Зато от Остапа был в восторге и все повторял:
— О, Остап, о, это хорошая казак!
А когда Артемка прочитал: «Но уж одолевают Остапа; уже один накинул ему на шею аркан, уже вяжут, уже берут Остапа. «Эх, Остап, Остап...» — кричал Тарас, пробиваясь к нему, рубя в капусту встречных и поперечных», Пепс схватился руками за голову и застонал.
Наибольшее впечатление произвел на Пепса сам Бульба. Человек, убивший своего сына за измену родине и так страшно отомстивший поработителям, казался ему существом сверхъестественным. Он не спрашивал, существовал ли Тарас на самом деле; он видел Тараса как живого и пугал Артемку то гневными, то радостными выкриками.
Впрочем, Артемка и сам был захвачен не меньше.
За всю жизнь Артемка прочитал всего лишь две книги: «Как львица воспитала царского сына» и «Джек-потрошитель». Но в этих книжках рассказывалось не о настоящей жизни, а о такой, какую выдумывают для забавы. Потому и отношение Артемки к книгам было такое же, как к забаве. А тут вдруг самые настоящие люди, самая настоящая жизнь, — это Артемка почувствовал сразу.
Когда последняя страница была дочитана и Артемка поднял глаза на Пепса, тот сокрушенно покачал головой:
— Плёхо, о, плёхо!
— Как плохо? — возмутился Артемка. — Что ты!
— Зачем искал люлька? Люлька можно другой купить. А другой Тараса нет.
— А ты что хотел? Чтоб из Тарасовой люльки всякое барахло курило?
— Что есть барахлё? — спросил Пепс.
— Барахло? Ну, это такой человек, у которого вместо головы лохань, а совести никакой, — ответил Артемка. — Короче — дрянь. Понятно? Ой, да что это мне есть захотелось! — сказал Артемка.
Пепс взглянул на часы: было уже около трех.
— Ти сегодня кушал? — спросил он Артемку.
— Я нет сегодня кушал, — ответил Артемка, из озорства ломая язык.
— Почему? — наивно удивился Пепс.
Артемка хотел сказать, что у него такой характер — не кушать, но промолчал, и отвернулся к окну.
Пепс некоторое время смотрел на него с недоумением, но вдруг испуганно заторопился:
— Пойдем, пойдем ресторан, Артиомка! О, Пепс, какой ти есть глюпий дурак!
На площадке мраморной лестницы Артемка увидел в большом золоченом зеркале всего себя: полинялая рубаха без пояса, босые, в серой пыли, ноги, а на штанах бахрома. Заглянул Артемка в зал, а там хрустальные подвески на люстрах и лакеи в манишках.
— Пепс! — сказал он. — Ну, чего нам тут делать? Пойдем в харчевню.
Но навстречу им уже скользил по паркету официант и с брезгливой почтительностью вытягивал вперед шею.
От консоме Артемка пришел в ярость: ни капусты, ни картошки — одна вода, и эту воду почему-то надо есть ложкой. Но бефстроганов съел с удовольствием. И все-таки, когда Пепс спросил, не хочет ли Артемка еще кушать, он не задумываясь ответил:
— Борща и каши гречневой, во!
Прямо из ресторана они отправились в цирк. Там на четыре часа была назначена генеральная репетиция «Тараса Бульбы», и им не терпелось увидеть в лицах только что прочитанную повесть.
Но то, что они увидели, совсем не было похоже на репетицию: «поляки» и «казаки» сидели вместе на барьере арены и мирно курили, а по арене, ероша волосы, бегал Самарин и исступленно орал:
— Зарезал! Зарезал без ножа, проклятый человек! Ну что, ну что, ну что-о я теперь буду делать?! Ради бога, ради черта, скажите мне, что я теперь буду делать?!
Ему не отвечали. «Поляки» и «казаки» продолжали пускать спокойно дым из носа.
— Почему Самарин злая? — спросил Пепс, подсаживаясь к одному из «поляков»,
— Дядя Вася по пьяному делу ногу вывихнул, теперь некому Бульбу играть.
Пепс с минуту подумал, потом решительно перешагнул барьер и остановился перед Самариным.
— Я есть Бульба, — сказал он.
Самарин оторопело взглянул, хотел было раскричаться, но только покачал головой.
— Ты есть идиот, — сказал он сочувственно.
— Я есть Бульба, — упрямо повторил Пепс и вынул из кармана книжку. Артиомка читал, я слюшал. Я все понимал. Я хочу делать Бульба.
Тогда Самарин поднял руки вверх, точно собрался прыгнуть на трапецию:
— Нет, это черт знает что! Когда же моему терпению наступит конец? Я спрашиваю вас: где видано, чтобы негр, черный негр играл запорожского казака! Где?!
Потом опустил руки и спокойно, как ни в чем не бывало сказал:
— Начинаем. Картина первая: Остап и Андрий слезают с коней, Бульба удивленно смотрит на их свитки. Пепс, становись здесь! Руки в бока. Вот так. Выше голову! Еще выше! Так.
Репетиция началась.
Когда какой-то «лях» подошел к Артемке и попросил сбегать за папиросами, тот даже головы не повернул.
— Ты что, Шишкин внук, оглох? — удивился «лях». Нет, Артемка не оглох, он просто перестал существовать для всего мира. Он не оглох — наоборот, он весь превратился в зрение и слух. Слушает он только то, что говорит Самарин, и каждый раз страшно боится, что Пепс не сделает так, как тот показывает. Но бояться нечего: Пепс делает все так... да, так, — это видно даже из того, что Самарин уже не кричит, а только поправляет, даже называет Пепса милым другом. Нехорошо только, что Пепс горячится. Самарин то и дело напоминает ему:
— Спокойнее, спокойнее! Ты Бульба, а не факел в бурю.
Кончилась репетиция лишь перед самым началом представления, когда участвовавшим в первом отделении уже надо было идти переодеваться. От волнения и усердия Пепс даже взмок весь, как после долгой борьбы. Когда он уходил с арены, лицо его сияло от счастья.
— Артиомка, ти видел, ти видел? — допытывался он. — Хорошо я делал Бульба?
Он радовался, как ребенок, и все спрашивал, будет ли объявлено публике, что вместо заболевшего дяди Васи роль Бульбы исполнит Пепс.
— Будет, будет, — успокаивал его администратор и тут же распорядился, чтобы заготовили несколько наклеек на афиши.
Впрочем, наклейки так на афиши и не попали. Их увидел Самарин и сказал:
— Не надо. Неудобно перед публикой. Да и черт его знает, как к этому отнесется начальство.
И Артемка видел, как готовые уже наклейки с именем Пепса бросили в ящик.
«Как это — неудобно?» — подумал он.
Но Пепсу Артемка ничего не сказал: тот был в таком восторге! Около него суетились гример, костюмер и парикмахер. Его одевали, под одежду подкладывали подушки, мазали лицо и руки белилами, лепили из замазки нос.
Первое отделение было занято обычным цирковым представлением. Пантомиме отвели второе и третье отделения. Пантомима шла впервые, и в цирк набралось столько народу, что Артемку чуть не задавили на галерке. Сначала в публике недоумевали: как это, мол, так — ходят люди, руками размахивают, а ничего не говорят. Но потом, в следующих картинах, вошли во вкус и стали даже поощрять действующих лиц.
— Держись, держись! — кричали с галерки, когда на Остапа со всех сторон насели ляхи. — Бей их, Бульба, бей! Вот так! Еще наддай, еще!
И актеры старались что было сил.
Первая часть пантомимы кончилась под громкие хлопки и выкрики. Вызывали дядю Васю и Кречета, который исполнял роль Остапа. Пепс выходил на арену и как-то странно кланялся. Казалось, он что-то хотел сказать и не решался.
— Это не дядя Вася! — кричал Артемка на галерке. — Это Пепс! Ей-богу, Пепс!
Но на него никто не обращал внимания. Успех Пепса был явный, и Артемкины страхи как рукой сняло. Но как публика не понимает, что это Пепс, а не дядя Вася!
Ведь дядя Вася ниже Пепса. Артемка прикладывает руки трубкой ко рту и, перекрывая мужские басы, по-петушиному орет:
— Пе-е-епс! Браво, Пе-е-епс!
— Тю, дурак! — говорит рядом какой-то мастеровой, явившийся в цирк с рубанком и пилой. — То ж дядя Вася, а не Пепс.
— Дядя Вася? Дядя Вася? — У Артемки чуть слезы не брызнули из глаз. — А я говорю — Пепс! Вот ей-богу, Пепс!
И тут мелькнула у него смелая мысль. Он оттолкнулся от перил и стремглав понесся вниз по лестнице. Через несколько минут наклейки, валявшиеся в мусорном ящике, уже красовались на афишах.
— Вот так! — говорил Артемка, намазывая клейстером последнюю наклейку. Ишь, ловкачи какие — чужую игру заедать!
Люди выходили в антракте из цирка, толпились у афиш и удивлялись:
— Так это был негр?! Смотри ты, как Бульбу разделал!
И Артемка, довольный, помчался к Пепсу рассказывать, что про него говорят в публике.
Пантомима имела огромный успех, особенно последняя картина. Конец повести был изменен так, что отступающие казаки снова наступают, в жестокой схватке разбивают поляков и уносят на руках уже мертвого Тараса.
Пепса вызывали шесть раз. Он выходил, кланялся и прижимал руку к сердцу, а ему со всех сторон разноголосо кричали: «Пе-епс!», «Пе-епс!», «Бульба-а!».
Артемка стоял у малиновой портьеры и кричал громче всех. Уходя с арены, Пепс увидел его, засмеялся, сам захлопал в ладоши:
— Артиомка, Артиомка! Я такой, такой... Он хотел сказать: «Я такой счастливый!», но от волнения забыл, как произносится это слово по-русски.
— Я такой...
Он не договорил, схватил Артемку на руки и подбросил высоко вверх.
 
 
ЛЯСЯ. ПЕПС ГРУСТИТ
 
Эта девочка-канатоходец прямо-таки изводит Артёмку. Она останавливается и смотрит на него, щурясь и улыбаясь. Но лишь Артёмка подойдет ближе, она делает строгое лицо и уходит. Нет, Артёмка к ней больше никогда не подойдет и не заговорит. Ей, наверно, завидно, что с ним дружит сам Пепс. Ну что ж, он, Артёмка, знает, о чем поговорить с мужчинами, оттого мужчины и водят с ним дружбу. А о чем ему говорить с ней?
Но, когда девочка ходит по канату, Артёмке делается жалко ее. Он и сам не знает почему. Может быть, потому, что ей страшно ходить по канату. Да, Артемка уверен, что ей страшно. Он однажды видел, как у нее соскользнула нога и она не могла найти равновесие. Но и тогда она все складывала губы в улыбку, потому что на арене полагается улыбаться, а губы не слушались и от страха прыгали. Артемка хотел подбежать под канат и поймать ее, если б она сорвалась. Но она не сорвалась, и Артемка даже немного пожалел об этом, потому что как бы это было хорошо, если б она падала, а он подскочил бы и подхватил ее.
Но, хотя Артемка и решил больше с ней не разговаривать, все-таки заговорить пришлось. Как-то зашел он в комнату деда, а на топчане сидит девочка-канатоходец и разматывает удочку. Увидя Артёмку, она растерянно встала и поставила удочку в угол.
— Ты зачем мою удочку трогала? — обрадовался Артёмка случаю придраться.
Девочка взмахнула ресницами и, обдав Артёмку холодом светлых, каких-то сиреневых глаз, пошла к выходу.
— Подожди, — сказал Артемка, сразу меняя тон. — Ты не думай... Разве ж мне жалко?.. Я только так...
Девочка остановилась у дверей и опять сощурилась.
— А я твоей удочкой здесь рыбу ловила, — поддразнила она.
— Вот же какая ты... смешная! — сказал Артемка снисходительно. — Разве ж это игрушка?.. Я этой удочкой настоящую рыбу ловлю в море, понимаешь? Я раз этой удочкой такую сулу поймал, что сам испугался: думал — акула.
Девочка улыбнулась.
— А где же твои обещанные туфли, в каких и царевы дочки не ходят? — вдруг спросила она.
— Сделаю, — серьезно ответил Артемка. — Только вот товар достану — и сделаю... А насчет рыбы ты не сомневайся, хоть у Пепса спроси. А то — чего лучше — пойдем с нами. Хочешь?
— Хочу, — быстро согласилась девочка и перестала улыбаться.
— Ну вот! — обрадовался Артемка. — Сейчас Пепс придет и потопаем. Тебя ж пустит Кубышка?
Кубышка — отец девочки, клоун.
Девочке смешно:
— Пусть только не пустит, я ему покажу!
На небе ни облачка. Солнце заливает море, а в море прыгают, слепя глаза, миллиарды светлых точек.
У Пепса на лице блаженство. Голова его еще кружится после вчерашнего успеха. Ведь он так любит театр! Правда, это было не в театре, а в цирке, но и в цирке тоже хорошо. Радует Пепса и солнце. Оно сегодня такое жаркое, что прогревает Пепса насквозь.
Пепс никогда раньше рыбу не ловил, а только мечтал об этом. Но ему сейчас кажется, что когда-то, давным-давно, он так же вот сидел над водой, так же смотрел на поплавок, жмурясь от солнца, и так же было у него легко и приятно на душе.
Все радует сегодня Пепса, но больше всего — что рядом с ним сидят Артемка и сиренеглазая девочка. Может быть, и на душе потому так тепло, что вот сидят они здесь, рядом, болтают и доверчиво кладут свои маленькие руки на его большую черную руку, когда о чем-нибудь спрашивают.
— Когда я была маленькая, — рассказывает девочка, — мы ходили с Кубышкой по дворам. Кубышка играл на скрипке, а я танцевала. И с нами еще ходила собака Мотька. Только она была глупая. Ее Кубышка каждое утро учил танцевать, а она только лизала ему пальцы и визжала. Так и не выучилась!
— И у меня тоже бил собака, — сказал Пепс, — я гулял с ней по Фридрихштрассе. Она увидела полисмен и сказала: «Гав!» И полисмен убил моя собака.
— Собака собаку всегда тронет, — заключил Артемка. — А почему тебя на афишах печатают: «Мамзель Мари»? Ты не русская? — спросил вдруг он девочку.
— Не мамзель, а мадемуазель, — поправила она. — Это для публики, чтоб думали, будто мы французы. А меня по-настоящему зовут Маруся. И, кроме того, Ляся. Это меня так папа зовет.
— А почему твоего отца зовут Кубышкой?
— А это потому, что у него такая голова, на кубышку похожа... Это я его так назвала — Кубышка.
— У нас на базаре одну торговку тоже смешно зовут: Дондышка. Она когда напьется, то говорит: «Эх, выпила все до дондышка!»
Лясе показалось это смешным. Засмеялся и Пепс, хоть и не вполне понял. Поощренный, Артемка начал рассказывать одну смешную историю за другой.
У Пепса от смеха тряслись плечи, а у Ляси даже слезы на глазах заблестели.
— Ой, какой же ты смешной! — заливалась она, падая головой Пепсу на колени, и Артемке казалось, что в горле у нее колокольчик звенит. — Да ты ж настоящий артист!
Вдруг лицо ее стало серьезным.
— А знаешь что, — сказала она: — ведь ты сможешь и Джона сыграть! Конечно, сможешь, я даже уверена!
— Какого Джона? — не понял Артемка.
— Ну, Джона, понимаешь? Самарин новую пантомиму ставит: «Дик, похититель детей». Там есть две роли: девочки Этли и мальчика Джона. Это дети американского миллионера. Этли буду играть я, а Джона некому играть. Я слышала, как Самарин говорил хозяину:  «Черт возьми, где бы это достать мальчишку?» Хочешь, я скажу ему?
— Что ты! Разве ж это можно?
— Артиомка, клювает! — крикнул Пепс. Поплавок Артемкиной удочки плясал как бешеный, но Артемка смотрел не на поплавок, а на Лясю и по лицу ее старался узнать, дразнит она его или говорит серьезно.
— Но почему же нельзя? — сказала она, и лицо ее приняло рассудительное выражение. — Конечно, можно.
— Да я ж... — Артемка запнулся. — У меня ж и пояса нету...
— Пояс тебе дадут, — успокоила она. — И чулки, и ботинки, и тужурку — все. Правда, дядя Пепс? Ну, хочешь, я скажу?
 
В тот же день Шишка сказал Артемке:
— Сдается, парень, тебе оракул выпал. Иди, Самарин зовет. Он там, у грека в кабинете, сифон пьет. Не иначе, как на работу нанимать будет. Акробатом. А может, по шее накостыляет. Очень даже просто: не шляйся на даровщину в цирк.
Но Артемка лучше знал, зачем его зовут, и немедленно явился в знакомую уже комнату. Там, как и раньше, за столом сидел горбоносый грек и считал на счетах, а Самарин, сидя напротив, глотал коньяк и запивал сельтерской.
Видя, что на него не обращают внимания, Артемка сказал:
— Вы звали меня?
Самарин взглянул, выпучил глаза и, не успев проглотить, прыснул сельтерской на пол:
— Ой, умру!.. Убил!.. Посмотрите, посмотрите на это чучело!.. Сын миллионера!.. Без пояса!.. Заплатанный!.. Ха-ха-ха!..
— Это тот мальчик, что пантомиму нашел, — узнал грек. — О, хороший мальчик! Только дырок много.
— Ой, да хоть не смешите вы!.. Дырок много! Да он весь сплошная дырка!
И сейчас же, как будто и не он только что смеялся, деловито сказал:
— Ну, приходи в пять часов на репетицию. Да подпояшься чем-нибудь! Миллионер!
Артемка вышел красный и растерянный. Он не знал, чего ему больше хотелось: обнять Самарина или стукнуть его кулаком по животу, чтоб не хохотал.
К пяти часам собралось на репетицию человек пятнадцать. Пришел и Пепс Он был, видимо, чем-то встревожен и нервно поворачивал голову ко всякому, кто заговаривал о пантомиме. У Артемки горели уши. Ляся сидела рядом и ободряла:
— Ты не бойся! У тебя обязательно выйдет.
Из-за портьеры появился Самарин. От него несло перегаром, но к этому все привыкли.
— Ну-с, так, — сказал он, садясь на столик посредине арены. — Можно начинать. Пантомиму все знают? Нет? Слушайте. У миллионера Уптона двое детей Этли и Джон. Их выкрадывает знаменитый похититель детей, негр Дик Бычий Глаз. Смелый мальчик нашел способ бежать, но Дик догоняет детей и жестоко избивает. Между тем миллионер обратился к знаменитому сыщику Нату Пинкертону. Сыщик находит преступника и освобождает детей, а Дик кончает жизнь на электрическом стуле. Ну-с, начнем! Картина первая: Джон и Этли играют в теннис. Шишкин внук, становись здесь, Мари, стань напротив. Начинайте!
Вслед за тем Самарин срывается с места и в ужасе кричит:
— Стой! Стой! Ты что делаешь? Что ты де-е-елаешь?
— Играю, — говорит огорошенный Артемка.
— Играешь? Во что играешь? Во что?
— Ну, в бабки...
— В бабки?.. О боже мой! Да где же ты видел, чтобы дети американских миллионеров играли в бабки? В теннис, понимаешь, дурья голова, а не в бабки! В бабки играют дети сапожников, а не миллионеров. Становись сюда. Смотри, как я буду играть с Мари. Я бью по мячу. Мари отбивает мяч. Я опять посылаю мяч, Мари вернула.
К удивлению присутствующих, Артемка довольно сносно подражает. Ляся хлопает в ладоши и радуется:
— Ну, вот видишь! Я же говорила!
— Так, — кивает Самарин, — правильно. Совсем другое дело. Правильно. Ну-с, в это время Дик со своими сообщниками перелезает через забор и прячется в кустах. Забор здесь. Кусты здесь! Пепс, лезь!
Пепс поднимается с места, в волнении глотает воздух и опять садится.
— Ты что? Нездоров? — спрашивает Самарин.
Пепс хочет ответить, но только проводит ладонью по лицу.
— Ну, что же ты?
Пепс поднимается, вздыхает и направляется к «забору».
«Пьяный, — решает Самарин. — Или влюбился в кого?»
Репетиция продолжается.
Но одно дело — играть в теннис, а другое — показать манеры сына американского миллионера.
Самарин ругает Артемку идиотом, сапогом, растопыренной лягушкой. У Артемки от старания взмокли волосы, но манеры не получаются А тут еще Артемка высморкался без помощи платка. Увидя это, Самарин отпрянул назад и в ярости закричал:
— Вон! Вон с арены! Чтоб духу твоего здесь не было! Искалечу!..
Артемка в страхе бросился на конюшню, где стояла цирковая лошадь Роза. Но Самарин «отошел», и Артемку вернули на арену.
Когда наконец Самарин объявил, что «на сегодня хватит», Артемка пробрался в дедову комнату, лег там на топчан лицом вниз и расплакался. С тех пор как умер отец, он ни разу не плакал, а тут слезы так и лились, и от них щеки его стали мокрыми. Он всхлипывал и рукавом утирал лицо и не видел, что над ним стоит Ляся и жалобно кривит губы. А потом, когда увидел, то сказал:
— Ну, чего ты?.. Сама втравила меня, а теперь смеешься...
— Я не смеюсь, что ты! — сказала Ляся.
Она села на топчан, обняла Артемкину голову и поцеловала его в мокрую щеку. И от этого Артемке еще больше захотелось плакать.
— Ты понятливый, — утешала она его, — только у тебя манеры не такие. Вот в Астрахани Джона играл гимназист. Он совсем плохо играл, а манеры у него были настоящие. А ты нос пальцами вытираешь, кулаками все время размахиваешь и в затылке чешешь. Потому на тебя Самарин и кричит.
— И черт с ним! — сказал Артемка, все еще всхлипывая. — Пусть он сам и играет Джона, когда так.
— А знаешь что? Пойдем сейчас на арену и будем сами репетировать. Там уже никого нет. Пойдем!
— Как же это? Без Самарина?
— А на что он нам! Я ведь знаю, как эту роль играть. Я четыре раза в этой пантомиме участвовала. Пойдем, а?
Артемка посмотрел на нее, вытер в последний раз рукавом лицо и поднялся с топчана.
— Ладно, — сказал он, — но только чтоб без насмешек!..
Уже на другой день Самарин заметил, что в движениях Артемки стало больше уверенности и сдержанности. Правда, когда он ходил по арене, то все еще двигал локтями и плечами, будто пробирался сквозь толпу, но уже затылок не чесал и кулаками не размахивал. А еще спустя два дня перестал и локтями двигать.
Особенно Артемке не давалась сцена, в которой Джон смело и с достоинством отказывается написать отцу письмо с просьбой о выкупе. Но, когда удалась и эта сцена, Самарин, не знавший, что наряду с ним действует другой режиссер, хвастливо воскликнул;
— Видали? Да я медведя научу герцогским манерам, а не то что...
И тут же придумал историю, как у него в Ярославле роль принцессы исполнял бродяга и как к этому бродяге приходили объясняться в любви местные поклонники.
Артемка ободрился и повеселел, но поведение Пепса его тревожило и озадачивало. А с Пепсом действительно творилось что-то неладное. На репетиции он опаздывал, а раз и совсем не явился, так что за ним пришлось посылать деда Шишку. Репетируя, он нервно поводил плечами, будто ему было холодно. От прежнего энтузиазма, с которым он играл Бульбу, не осталось и следа. Он поблек и, казалось, даже похудел. В глазах его были тревога и тоска.
«Что такое?» — думал Артемка. В эти дни, занятые репетициями, ему почти не приходилось оставаться с Пепсом наедине. Но раз, заглянув в конюшню, Артемка увидел, что Пепс стоит перед Розой, гладит ее между ушами и что-то тихо говорит. Артемка подумал, что Пепс болен, и спросил:
— Ты что? Нездоров?
Пепс взглянул и покачал головой.
— Здесь, — показал он на сердце, — очень болит. Он еще что-то хотел сказать, но пришел конюх, и Пепс замолчал. А потом Артёмку и Пепса позвали на репетицию. Так Артемка и не узнал, отчего загрустил его приятель.
1  2  3 4  5  6  7  8  9  10  11
            1984 Часть первая II
            1984 Часть первая III
            1984 Часть первая IV
            1984 Часть первая V
            1984 Часть первая VI
            1984 Часть первая VIII
            1984 Часть вторая I
            1984 Часть вторая II
            1984 Часть вторая III
            1984 Часть вторая IV
            1984 Часть вторая V
            1984 Часть вторая VI
            1984 Часть вторая VII
            1984 Часть вторая VIII
            1984 Часть вторая IX
            1984 Часть вторая X
            1984 Часть третья I
            1984 Часть третья II
            1984 Часть третья III
            1984 Часть третья IV
            1984 Часть третья V
            1984 Часть третья VI
            О новоязе
        Упырь 
© 2007 Аудиокниги бесплатно