Волшебная шкатулка 2
АРТЁМКА
 
Велико было мое горе! И хотя в голове у меня шумело, а из носа шла кровь, я все-таки отыскал Артёмку и рассказал ему, что случилось.
— Ну, деда они выпустят, на что им дед,- сказал рассудительный Артёмка. Надают ему по шее и выпустят. Нос твой заживет. А шкатулка как же? Ее надо назад воротить.
Легко сказать-воротить!
Все-таки мы решили, что Артёмка станет около участка и проследит, выпустят ли деда, и если выпустят, то расспросит его обо всем.
Полицейский участок находился в переулке близ площади. Часа через два Артёмка вернулся в харчевню и рассказал о своих наблюдениях...
Артёмка ясно видел в открытое окно участка голову и плечи деда. Старик что-то говорил и кланялся. Спустя минутку дед появился в дверях. Часто крестясь, он засеменил по переулку Артёмка в несколько скачков оказался рядом с ним.
— Постой, дедушка, минуточку! Я Костин товарищ,— отрекомендовался он.- Ну что, воротили тебе шкатулку?
— Куда там! - махнул дед рукой.- В казну забрали, так и скажи Косте. А мне велели из города уходить, чтобы в секунду тут не было... Вот они какие, слуги антихристовы! Еле ноги уволок... Надзиратель-то этот ка-ак даст мне...
В это время в дверях участка показался Горбунов
Дед чуть не рысью припустил вдоль улицы. Под мышкой у Горбунова темнела шкатулка. Артёмка пошел следом за надзирателем.
«В казну понес,- подумал Артёмка.- Надо посмотреть, где она, эта казна».
Дом, в который вошел Горбунов, был небольшой, одноэтажный, с тремя окнами, прикрытыми от солнца деревянными решетчатыми ставнями. Артёмка стоял перед ним и размышлял, почему казна имеет вид такого обыкновенного жилья.
Из калитки вышла старуха в грязной подоткнутой юбке и вылила на дорогу помои.
— Бабушка, казна тут помещается? - спросил Артёмка
— Тю, дурак! — удивилась старуха.— Горбунов тут помещается, надзиратель, а не казна.
Подождав, пока старуха скроется в калитке, Артёмка подтянулся на руках и заглянул в окно. Он увидел кресла в белых чехлах и круглый стол, покрытый темной скатертью. Со стола прямо на него смотрело широкое жерло граммофонной трубы. В комнате людей не было, и Артёмка хотел было уже соскочить на землю, как шевельнулись две длинные занавески, раздались в разные стороны и пропустили в комнату черноволосую женщину в туфлях на босу ногу и Горбунова. Надзиратель поставил на стол шкатулку и начал вращать рычажок.
В это время на улице послышался скрип чьих-то сапог. Артёмка поспешно спрыгнул с карниза и рысью помчался в харчевню.
На следующий день Артёмка не показывался: он помогал своему отцу-сапожнику. Но, вбивая в подошву деревянные гвозди, он ни на минуту не забывал о шкатулке. Перед закатом солнца он опять отправился к дому Горбунова и в харчевню явился уже в сумерки.
— Был, — сказал он. — Сейчас только оттуда. Ставни раскрытые. И колокольцы слыхал. Забавляется Горбуниха чужой игрушкой. Так и хотелось камнем в окно швырнуть. Ну, ничего, мы свое возьмем!
Весь следующий день я провел как в лихорадке. Часто выскакивал из харчевни и смотрел на солнце, скоро ли оно начнет садиться.
Наконец я потерял терпение, побежал к будке сапожника. Артёмка сидел против отца на низеньком чурбане и с хрустом раз за разом втыкал шило в каблук чьей-то туфли.
— Бог в помощь, дядя Никита! — произнес я обычное приветствие.- Вам не пора кончать?
— Бог-то бог, но и сам не будь плох,- ответил Артёмкин отец.- А кончать еще рано: видишь, сколько непочатого лежит!
Я с удовольствием втянул носом знакомый запах лака, смолы и мокнувшей в лохани кожи. Чтоб скоротать время, я попросил Никиту:
— Давай, дядя, я латку пристрочу! Ты не бойся, я умею. Меня Артёмка уже учил!
Мы молча стали работать втроем. Но вот дядя Никита опустил плотно насаженный на колодку башмак и снял очки:
— Шабаш! Бросайте работу! Артёмка, чисть селедку!
— Ты, батя почисть сегодня сам, а то у нас с Костей времени нету, по делу надо спешить,- сказал Артёмка.
Мы прошли площадь, свернули в переулок. Солнце было уже совсем низко. Еще немного, и оно скроется за зеленой крышей маслобойки.
Погружая босые ноги в мягкую, теплую пыль дороги, мы пристально смотрели вдаль.
— Ну что, далеко еще? — нетерпеливо спрашивал я.
— Дом вон он, да только не видать отсюда, раскрыты ставни или нет.
Спустя минуту Артёмка сказал:
— Кажись, раскрыты... Так и есть, раскрыты. А ну, прибавь пару!
Мы перешли на рысь и вскоре очутились у дома Горбунова. Здесь, у ворот, остановились и выждали, когда поблизости не стало прохожих.
— Момент подходящий,- шепнул Артёмка. Он открыл калитку и решительно вошел во двор. Я остановился у калитки. Мне хорошо были видны окна, выходящие на улицу, и Артемка, который стоял перед окном во дворе. Артёмка оглянулся по сторонам, сплюнул, вынул из кармана губную гармошку и заиграл.
Белая занавеска заколебалась, сдвинулась, и в окне показалась красивая, сравнительно молодая женщина. Сквозь глубокую лень, лежавшую на ее сытом чернобровом лице, проглянуло любопытство. Артёмка еще немного поиграл, затем оторвал гармошку от губ, сплюнул и сказал:
— Тетенька, вы мне дайте копейку, так я вам и не то сыграю.
— А что именно?
— Да хоть бы и краковяк!
— Ну, играй, — сказала она, — а копейку я потом дам.
Артёмка значительно взглянул на меня (я стоял так, что женщина не видела меня), приложил гармошку к губам и опять заиграл.
От волнения у меня перехватило дыхание. Я быстро оглянулся, сделал три скачка к окну, выходящему на улицу, и только поднял руки, чтобы ухватиться за подоконник, как увидел, что из соседней улицы вышел мужчина и зашагал в нашу сторону. Я опустил руки и опять стал на прежнее место. Артёмка взглянул на меня и поперхнулся.
— Разве ж это краковяк? - сказала женщина недоуменно. — Это даже и не поймешь, что такое.
— Нет, тетенька, краковяк! Вот ей-богу, краковяк! Что ж, я брехать буду?
— Ну ладно, играй что-нибудь другое.
Артёмка снова сплюнул, вытер губы рукавом и сказал:
— Можно и другое.
Он поднял глаза к небу, как бы вспоминая, минутку подумал и опять заиграл. Женщина пренебрежительно фыркнула.
— Э, да ты больше ничего не умеешь! - сказала она и сделала движение, чтобы отойти от окна.
— Тетенька! — с отчаянием в голосе крикнул Артёмка.- Подождите! За бога ради подождите! Я ж вам сейчас стишки расскажу!
На ее лице опять проглянуло любопытство.
— Ну, говори.
Артёмка взглянул на меня, и в этом взгляде, исполненном недоумения, отчаяния и возмущения, я ясно прочел вопрос: «Да чего ж ты стоишь, трус несчастный?» Я не знал, как дать ему понять, что к дому приближается прохожий, и смотрел на своего приятеля молча и жалобно. Артёмка порывисто вздохнул и часто затараторил:
 
Ну, так едет наш Иван
За кольцом на океан...
 
— Не хочу я тебя слушать,- сказала женщина и бросила к ногам Артёмки копейку.- Бери и убирайся!
— Тетенька! - чуть не заплакал Артёмка.-Да куда ж вы? Я ж вам сейчас такое покажу, что вы аж лопнете со смеху... Вот смотрите!..
Он сел на землю, пригнулся и большим пальцем ноги стал чесать у себя за ухом.
Женщина сначала смотрела с величайшим изумлением, затем упала грудью на подоконник и затряслась в неудержимом хохоте.
— Да ты что же, из цирка, что ли? — выговорила она, вытирая платочком выступившие от смеха слезы.
— Ага, тетенька, из цирка,- соврал Артёмка не моргнув глазом. — Вот смотрите, как я умею! — И он пустился вприсядку, выкрикивая:
Эх, солдатска жизнь завяла:
Жалованья дают мало!
По три денежки на день
Куда хочешь, туда день:
И на шило, и на мыло,
И чтоб выпить на что было.
Гоп, гоп, гоп, гоп!
И чтоб выпить на что было.
 
Женщина громко смеялась. Артёмка бешено кружился. Вокруг никого не было. Я поднялся на подоконник, влез в комнату и схватил со стола свою шкатулку. Но второпях я зацепил ногой за стул. Женщина оглянулась и пронзительно крикнула. Только что я успел вскочить на подоконник, как в дверях появился Горбунов. Он был в форменных шароварах и в ночной сорочке: должно быть, отдыхал после обеда. С ревом выскочил он вслед за мною в окно и понесся по переулку.
Мы с Артёмкой бежали быстро и, вероятно, скоро скрылись бы от Горбунова, но, на нашу беду, экипажи пересекли дорогу. Горбунов оказался вблизи нас. Я слышал около себя его прерывистое дыхание. Чувствуя, что мне не уйти, я выпустил из рук шкатулку в расчете, что ее подхватит Артемка, и бросился под ноги Горбунову. Надзиратель с разбегу шлепнулся в пыль. В то же мгновение я услышал жалобный стон лопнувшей пружины. Голова полицейского, ударившись о шкатулку, проломила ее. Я вскочил. Горбунов сидел впереди меня на дороге. Он щупал голову руками и ошалело таращил глаза. Я схватил шкатулку.
Минуты через три мы с Артёмкой уже сидели в подполье и напрасно старались пробудить в шкатулке жизнь: в ней все было неподвижно и немо.
 
 
ПРОЩАЙ, ШКАТУЛКА!
 
Трое суток я почти не вылезал из подполья и все думал, как мне поправить шкатулку. Через ее проломанный бок были видны блестящие колесики, валики, пружинки. Я часами смотрел на таинственный механизм, стараясь разгадать его тайну. Перепробовал все винтики, гаечки и пружинки, но узнать, где случилась порча, не мог.
Когда на третьи сутки Артёмка принес мне очередную тарань и горбушку хлеба, он застал меня до того огорченным, что и сам заморгал глазами.
— Ну, чего ты? — утешал он меня. — Вот же какой чудной! Починим, не бойся. Батька сказал, что надо в слесарню отдать, и сорок копеек дал. Почи-инют! Еще лучше будет!
Мы завернули шкатулку в тряпочку и понесли ее в полуподвальное помещение с вывеской «Слесарная мастерская и починка примусов. Аснес и К°». Ни один старожил не помнил, чтобы в этой мастерской работал еще кто-нибудь, кроме самого Аснеса, но старик думал, что эта вывеска придает солидность его предприятию, и тщательно подновлял свежими красками слова «и К°». Он долго рассматривал шкатулку, дул на механизм, царапал ногтем стенки и даже нюхал их; наконец завернул шкатулку в тряпочку и вернул нам:
— Несите к часовщику.
— Дедушка, — сказал я, — возьмите меня в компанию!
Старик добродушно рассмеялся:
— Какая же ты мне компания? Таких, как ты, берут в ученики, а не в компанию.
— Ну, хоть в ученики.
Но Аснесу ученики не нужны. Он не знал, как самому прокормиться. Где уж тут лишний рот держать!
Часовщик тоже не взялся чинить шкатулку.
— Дядя,- сказал я, задыхаясь от волнения, — возьмите меня в ученики!
— Это ж для чего? Чтобы ты у меня часы выкрал, как эту шкатулку?
— Нет, дядечка, эта шкатулка не краденая. Эту шкатулку...
Но часовщик не дал мне договорить:
— Ступайте, хлопцы, ступайте! Не надо мне учеников.
Так мы обошли почти все часовые мастерские в городе. Нигде не хотели чинить шкатулку, нигде не принимали меня в ученики.
И только в одной мастерской, где работало трое рабочих, мне повезло.
— Что ж, — сказал хозяин, выслушав мою просьбу,— пусть придет отец или кто там у тебя есть, может, и столкуемся: ученик мне нужен.
Когда мы подходили к подполью, Артёмка сказал:
— Давай закопаем шкатулку, чтоб ее Горбунов не нашел. Пусть она лежит закопанная до того лета, а тем летом откопаем и заведем. Ты же до лета научишься починять?
— Научусь,- сказал я уверенно.- Я и новую такую сделаю. Вот увидишь, сделаю и подарю тебе.
Мы вырыли под амбаром ямку, устлали дно ее соломой и опустили туда завернутую в тряпочку шкатулку...
Надо ли говорить, сколько страданий принесли мне годы ученичества!
Я переменил много хозяев и городов, но всюду было одно и то же.
Вырыть шкатулку мне так и не удалось. Шли годы. Однажды я проездом заглянул в свой родной город, но на том месте, где когда-то стояли базарные лавки и наш амбар, я увидел зеленый сквер. Было это уже после революции.
Артёмка и сейчас мой лучший друг.
Встретились мы с ним лет через пять, далеко от родного города. У Артемки было много приключений, и я расскажу о них в других повестях.
 
АРТЁМКА В ЦИРКЕ
 
Приличное вознаграждение
 
Началось это у Артёмки с того, что нашел он пантомиму. Шел от моря, где ловил бычков, и нашел. Лежала пантомима в песке, недалеко от берега, только уголок высовывался. Взял Артемка за уголок, потянул — книга; развернул, а печать какая-то странная: буквы крупные, редки и не черные, а синие.
«Что такое? — подумал Артёмка. — Книга какая-то не такая...»
Взял под мышку и принес к себе в будку.
Артёмкина будка стояла на базаре среди таких же покосившихся и закоптелых будок. На ней еще сохранилась отцова вывеска — сапог и надпись от руки: «Мастер Никита Загоруйко, прием Заказов и Пачинка». Но все знали, что Никита Загоруйко умер два месяца назад, и обувь носили чинить в другие будки. Если же случались такие, что не знали о смерти Никиты, то постоят, посмотрят, покачают головой — дескать, еще испортит малец — а уйдут. Досадно было: ведь Артёмка мог не только латку поставить, но даже новые головки притачать, а вот не доверяют. Если бы не удочка, хоть умирай.
Артёмка почистил бычки, вывалял их в муке и положил на сковородку. И тут, нагнув голову, чтобы не набить шишку, вошел учитель Борис Николаевич, у которого Артёмка обучался в приходской школе:
— Косячки на каблуки поставить можешь?
Обрадовался Артёмка, но виду не подал. Взял туфли, повернул вверх подошвой и деловито оглядел.
— Это можно, — сказал он, как говорил отец.
— А долго будешь делать?
— Да сейчас же при вас и сделаю.
Артёмка обстругивал острым ножом подошвенную кожу, а учитель сидел на чурбане и дымил папироской.
— Так, значит, и живешь один? — спросил учитель.
— Так, Борис Николаевич, и живу.
— Ну, а зарабатываешь как? На жизнь хватает?
Артёмке хотелось пожаловаться на недоверчивых заказчиков, но не позволила гордость.
— Сами знаете, какие нынче времена: здорово не разживешься. Ну, а все-таки жить можно. Кому раз починю, тот уже другому не понесет.
— Да-а... — сказал учитель раздумчиво. — Ты скорей подрастай да женись. А то что ж так...
Артёмка промолчал.
Учитель взял со стола запыленную книжку и вслух прочитал:
— «Тарас Бульба. Пантомима по повести Н.В.Гоголя». Что такое? Пантомима? — удивился он. — Откуда это у тебя?
— А это я в песке нашел. Возле моря. Хотел было почитать, да разве за работой успеешь.
— Подожди, — сказал учитель. — Что это я недавно читал? Ну да, так и есть, в газете объявление было от цирка: «Утеряна пантомима «Тарас Бульба». Нашедшего просим вернуть за приличное вознаграждение». Ясно, это и есть она. Тащи ее в цирк, да смотри не продешеви.
Артёмка с интересом взглянул на книжку.
— А какое это такое — приличное?
— Приличное? Ну, значит, хорошее, не обидное для той личности, которая принесет. Рублей пять, а то, может, и десять.
Когда учитель ушел, Артёмка достал с полки маленькое зеркальце и долго рассматривал себя: зеленые, как у кошки, глаза, нос гургулькой и желтые, выцветшие на солнце волосы, — нет, десять не дадут.
Артёмка причесался, аккуратно завернул в газету книжку, как делал это с башмаками, когда отец посылал отнести их заказчику, и пошел к цирку.
Цирк был круглый, деревянный, большой. Оттого, что на всей площади, кроме него, не было других построек, он казался важным. На стенах, около входа, висели афиши, а на афишах боролись полуголые люди со вздувшимися мускулами, стояли на задних ногах лошади, кувыркался рыжий человек в пестром капоте. Ворота цирка оказались раскрытыми, и Артёмка вошел в помещение, где стояли буфетные столики с досками под мрамор. Малиновая бархатная портьера прикрывала вход куда-то дальше. Артёмка постоял, прислушался. Никого. Даже окошечко кассы задвинуто. Тихонько приподнял портьеру — запахло свежими стружками и конюшней. Шагнув вперед, Артёмка увидел круглую площадку и невысокий круглый барьер, а за барьером вокруг площадки поднимались деревянные скамейки все выше, выше, чуть ли не к самому потолку. У Артёмки даже в глазах зарябило — так их было много. А над. кругом, высоко, как в церкви, на толстых голубых шнурах висела трапеция.
«Вот это самое и есть цирк, — подумал Артёмка, — Огромнющий!»
Напротив распахнулась портьера, и оттуда выскочил маленький лысый человек. Он ударился ногами о барьер, подскочил, перевернулся в воздухе и сел на древесные опилки, которыми был усыпан круг:
— Добрый вечер! Как вы поживаете?
Артёмка удивился: был ведь еще день. Но все-таки ответил:
— Ничего. Помаленьку.
Человек быстро повернул в его сторону голову, встал и сердито сказал:
— Дурак!
Артёмка обиделся:
— Я не дурак. Я пантомиму принес за приличное вознаграждение.
— Какую пантомиму? — нахмурился лысый человек.
Он подошел, взял из рук Артёмки книгу и развернул ее:
— Ага! Вот оно что. Нашлась, значит. Ну, неси ее хозяину. Вон туда,- показал он на портьеру.
Артёмка пошел к портьере, а лысый человек быстро просунул голову и руки себе под ноги, заквакал и по-лягушечьи запрыгал по кругу.
«Вот чудак!» — усмехнулся Артёмка.
Он уже протянул руку, чтобы раздвинуть портьеру, но в это время она распахнулась сама и, чуть не сбив Артёмку с ног, на арену промчалась огромная бело-розовая свинья. Лысый взвизгнул, вскочил на свинью верхом, а руками схватил ее за уши. Пронзительно вереща, свинья помчалась по кругу, а лысый залаял так, что Артёмка даже оглянулся — не гонится ли за ним собака.
«Ну, цирк!» — удивился Артёмка.
Он раздвинул портьеру, сделал несколько шагов и остановился. Направо и налево, закругляясь, шел коридор. Откуда-то скупо пробивался дневной свет. Подумав, Артёмка повернул направо. По одну сторону смутно вырисовывались деревянные переборки, как в конюшнях; другая стена была глухая. Артёмка остановился, прислушался.
За одной из переборок он услышал сдержанный говор. Думая, что здесь и находится хозяин, Артёмка осторожно приоткрыл дверь и очутился в небольшой разукрашенной афишами комнате. На топчане, лицом вниз, лежал огромный человек в желтых ботинках на толстой подошве и всхлипывал. Шея и руки его были иссиня-черные, а волосы курчавые и тоже черные. Чуть поодаль на табуретке сидел дед с большой розовой шишкой на лысой голове и утешающе говорил:
— А ты не обращай внимания, не расстраивай себя. Все они жулики и фараоны. Плюнь!
«Наверно, американские», — подумал Артёмка про ботинки. А о самом человеке решил так: «Какие-то жулики и фараоны вымазали ваксой ему руки и шею, оттого он и плачет. А деду шишку набили».
Мужчина повернулся, и Артёмка увидел, что и лицо у него было черное.
— Он мне сказал: «Ти черный дьявол. К твой черний морда никакой белий краска не ляжет. Это, — сказал, — нигде не бил, чтоб черний рожа играл белий человек».
«Негр!» — догадался Артемка.
— Дурак он, потому так и говорит, — отвечал дед. — Плюнь!
— Он мне сказал: «Ти борец, ти не есть актер. Публик смеяться будет».
— Ну и дурак! Другие же борцы играют!
— Я сказал: «Другие борци играют». Он сказал: «Другие борци белий, а ти черний».
После этих слов негр опять всхлипнул и горестно, как-то по-старушечьи, закачал головой.
Артёмке стало жалко его.
— Эх, — сказал он, — как обидели человека!
Дед и негр одновременно повернулись к дверям.
— Чего тебе, хлопчик? — спросил дед.
— Пантомиму принес, — сказал Артёмка. — За приличное вознаграждение.
— Пантомиму?.. — Дед подумал и решительно сказал: — Не требуется. Неси в театр. Там, может, примут.
— Зачем в театр? — поднялся негр. — Ти «Бульба» нашел?
— «Бульбу».
— Эта пьяная Самарин потеряла.
— А-а, — догадался дед, — это про которую в газете объявляли? Где же ты нашел?
— В песке, на берегу.
— Ишь, куда его нелегкая носила! Это он угорел от водки и полез ночью в море. Ну, неси хозяину. Пойдем, я покажу где.
— А вы не хозяин? — спросил Артёмка.
— Я? — удивился дед. — Нет, хлопче, я не хозяин, я сторож. А хозяин сбоку кассы сидит. Все опасается, как бы кассир не убежал. Вот и хозяин, а тоже вроде сторожа. Ну, пойдем. Сейчас он тебе монету отвалит, держи карман!
Артёмка пошел вслед за сторожем по коридору. Узнав, что дед — сторож, Артемка перешел на «ты»:
— Кто это тебе, дед, шишку набил?
— Шишку? — Дед провел рукой по голове и добродушно ответил: — Она у меня, хлопче, отроду тут сидит. Только раньше ее волосья закрывали, а теперь волосья, понятное дело, вылезли.
— А тот негр, чего он плачет?
— Роли не дают, вот он и плачет.
— А тебе дают? — спросил Артёмка, думая таким образом узнать, что такое роль.
— Моя роль — в колотушку стучать да смотреть за вашим братом, чтоб чего не сперли.
— А разве крадут?
— А то кладут? — Дед показал на дверь: — Сюда вот иди, тут он.
На двери, как и на Артёмкиной вывеске, надпись была сделана от руки и тоже, вероятно, разведенной в воде сажей: «Дирекция».
Артёмка приоткрыл дверь. За столом сидел смуглый человек с горбатым носом и щелкал на счетах.
— Чего тебе, мальчик? — спросил он сюсюкая.
— Пантомиму принес за приличное вознаграждение, — сказал Артемка и подошел к столу.
Мужчина взял книгу, внимательно осмотрел ее:
— Где ты нашел?
— В песке, на берегу.
— О, хороший мальчик, хороший! Ну, иди.
— Куда?
— Домой иди, чтоб мама не беспокоилась.
— А вознаграждение? — удивился Артёмка.
В свою очередь, удивился и мужчина:
— Какое вознаграждение?
— Приличное, вот какое! — ответил Артемка.
— А-а! — вспомнил хозяин. — Можно, это можно.
Он обмакнул перо, что-то написал и подал Артемке маленький листок бумаги.
— Что это? — спросил Артемка, недоверчиво глядя на листок.
— Контрамарка. Придешь сегодня вечером на галерку. Бесплатно.
— И все?
— Все, — ответил хозяин.
— А деньги?
— Деньги? — У хозяина поднялись вверх брови, выпучились, как у рака, глаза. — О, какой нехороший мальчик, какой нехороший мальчик, тца-ца-ца!..
Артёмка вспомнил, каким видел себя в зеркале, и пошел к двери.
 
 
«КАКОЙ БОЛЬШОЙ СПАСИБО!»
 
Нельзя сказать, чтобы Артёмка очень огорчился. Конечно, деньги ему пришлись бы кстати: он отощал, да и поизносилось на нем все. Но попасть на представление в цирк тоже неплохо.
Едва стало темнеть, как Артёмка ходил уже вокруг цирка и заглядывал во все щели. Было рано, в цирк не пускали даже с билетами, не то что контрамарочников. Но, когда стемнело, со всех сторон к цирку повалил народ. Зазвонили в колокольчик, и люди стали занимать места. Те, кто был одет получше и от кого приятно пахло, пошли через нижний вход, а прочие полезли вверх по лестнице. Артёмка тоже взобрался по лестнице и предъявил листок. Билетер поднес контрамарку к самым глазам, подозрительно оглядел Артёмку, но все-таки пропустил.
На галерке люди стояли, навалившись на барьер. Артёмку сжали со всех сторон, он не замечал этого и жадно смотрел на арену. Теперь цирк ему показался совсем не таким, как днем. Днем здесь было пустынно, все казалось серым, тусклым. Сейчас же ослепительно горели огромные круглые фонари и на всех скамьях, сверху донизу, сидели разодетые, как в праздник, люди и обмахивались веерами.
Вот под звуки духового оркестра распахнулась бархатная портьера, по обеим сторонам арены выстроились люди в одинаковой красно-желтой одежде, и мимо них прогарцевала гнедая лошадь с белой гривой и белым хвостом. У Артёмки в предчувствии чего-то необыкновенного даже похолодело в груди. Наверно, лошадь долго купали и чистили — так она блестела. На ней было невиданно широкое седло, а на седле — расшитый цветами ковер. Вслед за лошадью выбежала белокурая красивая женщина в голубом с блестками платье. В волосах ее сверкала и переливалась разными цветами звезда. С разбегу артистка вскочила на лошадь и двумя руками послала всем — и Артёмке — поцелуй. И тут Артёмка вспомнил волшебную шкатулку вот с такой же красавицей на белой лошадке и радостно замахал наезднице рукой. Наездница танцевала, становилась на голову, прыгала сквозь обруч, оклеенный разноцветной бумагой, а посредине арены, будто заведенный, крутился человек в сером фраке и сером цилиндре и щелкал длинным кнутом.
Потом люди в красно-желтой одежде засуетились, вытащили две блестящие подставки и высоко натянули между ними стальной канат. Выбежала чернокудрая девочка. Она взобралась вверх по лестнице и заскользила по канату. Оркестр заиграл вальс. В каждой руке девочка держала по большому розовому вееру и, когда танцевала, была похожа на красивую бабочку.
И все, кого Артёмка увидел в этот вечер на арене, навсегда остались жить в его памяти: и ловкие жонглеры с блестящими шарами, и огненно-красный черт, от полета которого захватывало дух, и клоуны, и потешные медвежата-музыканты.
Когда появился лысый человек и крикнул: «Добрый вечер! Как поживаете?», Артёмка, как старому знакомому, живо ответил с галерки: «Ничего! Живем!», чем и насмешил всю публику.
Но самым интересным было все же третье отделение. Как только заиграла музыка, все насторожились, даже с мест стали подниматься. На арену вышел человек с бритым лицом, в модном сером костюме, поклонился и поднял руку. И сейчас же музыканты послушно смолкли.
— Кальвини, Кальвини! — зашептали в публике.
Зычным голосом мужчина сказал:
— Семнадцатый день международных состязаний по французской борьбе на оспаривание звания чемпиона мира и почетной ленты через плечо!
Он опять поднял руку вверх:
— Парад! Алле! Маэстро, марш!
Грянула музыка. И тут на арену один за другим стали выходить полуголые великаны с голубыми, розовыми и красными лентами через плечо. Борцы шли по кругу, упружисто ступая по усыпанной опилками арене, и каждый становился на свое место. А когда появился стройный черный великан, Артёмка даже перегнулся за перила. Кальвини снова поднял руку — музыка оборвалась.
— Рекомендую прибывших борцов! — обращаясь к публике, сказал Кальвини.
Он выкрикивал имена, а борцы делали два шага вперед, раскланивались и опять становились на свое место. Одним публика хлопала еле-еле, другим же кричала «браво» и бросала цветы.
— Победитель международных состязаний в Лондоне,— Кальвини взял тоном выше,— чемпион ми-ира Клеменс... — Он сделал паузу, поднялся на носки и крикнул: — Гуль!
Цирк точно треснул, так дружно хлопнули все в ладоши.
Клеменс Гуль, сияя белизной своего тела и улыбкой, короткими кивками благодарил публику и ловил на лету цветы.
Кальвини подождал, пока стихли приветствия, и, все так же повышая тон, отрекомендовал:
— Победитель на международных состязаниях в Гамбурге, Риме, Бухаресте, борец-атлет, чемпион мира черный Чемберс Пепс!
Пепсу тоже здорово похлопали, но цветов не дали.
«Эх,— подумал огорченно Артёмка,— черному и цветов-то жалко! Кабы знал, я бы ему целый куст с розами притащил...»
После парада началась борьба.
Сначала публика смотрела довольно равнодушно, но все изменилось, как только на ковер вышел чемпион России Иван Кречет и борец в голубой маске. Борец в маске бросал Ивана Кречета через бедро, через голову, поднимал на вытянутых вверх руках и бешено кружил в воздухе, мял, ломал, комкал и не давал ему ни минутки передышки, но Кречет выскальзывал, пружинно взвивался над противником и, в свою очередь, бросал его на ковер. Кальвини бегал вокруг борцов, держа наготове свисток, и выкрикивал приемы: «Тур-де-тет! Бра-руле! Двойной нельсон!» А на скамьях вскакивали с мест, кричали, свистели, хлопали.
Артемку цирк привел в восторг. За всю жизнь он не видел столько богатых, ярких нарядов, блеска и ловкости, как за один этот вечер. Долго он потом ворочался ночью в своей будке на скрипучей деревянной лавке, и ему все представлялось множество скамей, а на скамьях сидят люди и обмахиваются веерами.
На другой день Артемка опять явился в цирк — и прямо к греку-хозяину.
— Что тебе, мальчик? — нахмурился тот.
— Вы бы мне еще билетик дали на галерку, — попросил Артемка.
— О, какой нехороший мальчик! Все ходишь и ходишь... Савелий! Савелий!
Пришел дед Шишка, как мысленно назвал сторожа Артемка.
— Зачем пускаешь посторонних? Выведи мальчика по шее.
— Разве ж убережешь! — проворчал дед.— Они во все щелки лезут... Пойдем!
Дед шел впереди, Артёмка позади.
— Дед,— сказал Артёмка,— давай я тебе латку на сапог поставлю. Смотри, дырка какая.
— Еще чего! — сердито ответил дед.
Но уже через минуту, помолчав, миролюбиво спросил:
— А ты сапожник разве?
— А то кто же!
Опять помолчав, дед сказал:
— Ну, допустим. Только как же я, к примеру, в одном сапоге ходить буду?
— Да разве ж это долго? К обеду я тебе и принесу.
— А ежели совсем не принесешь? Так мне всю жизнь и ходить в одном сапоге?
— Дед,— строго сказал Артёмка,— ты Никиту Загоруйко знал? Спроси у людей: украл он хоть один сапог за всю жизнь? А я, брат, весь в него!
В этот день у Артёмки было дел по горло: поставить деду на сапог латку раз, незаметно прокрасться в сад к купцу Адабашеву, где росли красные розы, два и, в-третьих, поймать хоть пяток бычков.
Больше всего ушло времени на купца Адабашева. Перелезть через забор было нетрудно, но на веранде долго сидели гости, пили чай и закусывали. Артемка лежал в кустах и ругался. И все-таки дождался...
Еще не стемнело, как Артемка уже сидел в комнатушке деда Шишки.
Дед натягивал начищенный до глянца сапог и, любуясь, говорил:
— Смотри, как разделал! Прямо зеркало или, к примеру, экипаж. — Он был очень доволен и сам сиял, как сапог. — Ну, а насчет представления — это мы устроим. Скажу билетеру, чтоб всегда беспрепятственно... Внук, скажу, мой — и все тут. Пусть только не пропустит!..
В тот вечер боролись два чемпиона мира: Клеменс Гуль и Чемберс Пепс. Еще с утра у кассы выстроилась очередь. Поклонники и в особенности поклонницы Клеменса Гуля принесли с собой в этот вечер массу цветов, и, когда Кальвини, вытягиваясь на носках, бросил, как боевой клич: «Гуль!», к ногам англичанина со всех сторон полетели цветы.
Казалось, оба чемпиона решили в этой встрече показать всю свою силу, ловкость и технику. Расчетливая медлительность Гуля вдруг сменялась молниеносным броском, тем более красивым, чем он был неожиданнее и для противника и для зрителей. Пепс нередко смешил публику простодушным удивлением, когда получал энергичный и быстрый отпор. «Ну, что ти скажешь!» огорченно отступал он и снова набрасывался на Гуля. Но, конечно, Пепс был и более силен и более ловок, да и техникой он не уступал Гулю. Галерка очень хотела его победы. Наоборот, в ложах хлопали только Гулю, а по адресу Пепса выкрикивали разные злые словечки.
На девятнадцатой минуте Пепс приемом тур-де-тет бросил Гуля через голову. Падая, Гуль ловко стал на ноги. Но не успел он выпрямиться, как Пепс с помощью того же приема опять заставил его описать в воздухе дугу. На этот раз Гуль пошатнулся, но на ногах все же удержался. И сейчас же опять взлетел вверх, подброшенный с помощью того же приема. Так семь раз подряд черной молнией набрасывался на него Пепс, и, не выдержав, Гуль бросился бежать. Пепс гортанно крикнул и понесся за Гулем. Но тут в ложах и на скамьях поднялся такой вопль, такие яростные крики: «Неправильно!», «Долой Пепса!», «Вон!», что бедный негр остановился и растерянно стал поворачивать голову то в одну, то в другую сторону, откуда неслись улюлюканье и свист. Кальвини протягивал руки к публике, умоляя успокоиться, но голос его тонул в общем гаме, вопле и свисте. Галерка сначала с недоумением следила за всем происходившим, но затем возмутилась и, в свою очередь, так закричала, что в нижних ярусах охнули и заткнули пальцами уши.
Пепс стоял посреди арены, растерянно озираясь и гневно поблескивая белками глаз. Вдруг он протянул вперед руки. Подождав, пока все смолкли, он тоном глубокого упрека сказал:
— Зачем ти кричишь? Зачем? Спроси Кальвини, он скажет: я правильно делал прием. Ти кричишь потому, что я черний.
Он хотел еще что-то сказать, но Кальвини засвистел и торопливо объявил, что первая встреча чемпионов мира закончилась ничьей.
Борцы пожали друг другу руку. Им бурно захлопали. К ногам Гуля полетели опять цветы. Сияя улыбкой, он ловко ловил их и кланялся. Пепс молча следил за полетом цветов и как-то пугливо отстранялся, когда они проносились близко от него.
Вдруг с галерки раздался крик, такой звонкий и радостный, что все невольно посмотрели вверх:
— Пе-епс, держи! Это тебе!
Пепс поднял голову. С галерки, над головами публики, летел к нему... целый куст, зеленый, свежий, весь в огромных пунцовых розах.
Галерка восторженно закричала и захлопала.
Пепс положил руку на сердце и, глядя вверх, растроганно сказал:
— О мальчик! Какой большой спасибо!
1  2 3  4  5  6  7 8  9  10  11
            1984 Часть первая II
            1984 Часть первая III
            1984 Часть первая IV
            1984 Часть первая V
            1984 Часть первая VI
            1984 Часть первая VIII
            1984 Часть вторая I
            1984 Часть вторая II
            1984 Часть вторая III
            1984 Часть вторая IV
            1984 Часть вторая V
            1984 Часть вторая VI
            1984 Часть вторая VII
            1984 Часть вторая VIII
            1984 Часть вторая IX
            1984 Часть вторая X
            1984 Часть третья I
            1984 Часть третья II
            1984 Часть третья III
            1984 Часть третья IV
            1984 Часть третья V
            1984 Часть третья VI
            О новоязе
        Упырь 
© 2007 Аудиокниги бесплатно