Волшебная шкатулка 10
У БЕЛЫХ
 
Вот что я потом узнал.
До рассвета Артемке с Трубой удавалось избегать всяких встреч, но утром, когда вдали показался серый, мрачный корпус Крепточевского литейного завода, из-за куста сначала высунулась сонная физиономия, а потом заблестел погон.
— Ох!.. — тихонько вырвалось у Трубы.
Но тут же лицо его приняло умильно-радостное выражение. Он истово перекрестился и с облегчением сказал:
— Слава тебе, царица небесная: свои!
— Свои и есть! — подхватил Артемка. — А я что говорил?
— Ты, конечно, говорил, да все как-то сомнительно было. Ну, слава тебе, господи!..
Офицер прищурился:
— Кто такие?
— Актеры мы, господин подпоручик, — снимая кепку и кланяясь, сказал Труба. — Из Харькова в Енакиево пробирались, да под Щербиновкой на красных напоролись. Еле ноги унесли.
— Документы есть?
— Какие документы! Слава господу, душа в теле осталась. Вот только и удалось спрятать. — Труба засунул два пальца в прореху между подкладкой и верхом пиджака и вытащил вчетверо сложенный листок бумаги.
— «Подсвичення», — прочитал офицер и с любопытством спросил: — Что такое «подсвичення»?
— Удостоверение. По-украински это, господин подпоручик.
— А-а... — сказал офицер. Он покосился на кусты: — Пономарев!
Из кустов вылез казак.
— Отведи этих шаромыжников к поручику Потяжкину. Скажи, подпоручик Иголкин прислал. — Он что-то пошептал казаку и опять повернулся к Трубе: — Вы что ж, в балаганах представляете?
— Да уж, конечно, не в императорских театрах, — вздохнул Труба. — Где придется. И на улице случалось. — Он вобрал в себя воздух и загрохотал в самое ухо офицера:
 
Жил-был король когда-то...
 
— Ого!.. — сказал офицер, отшатываясь.
...Полчаса спустя Артемка и Труба уже сидели в скверике и ждали поручика Потяжкина. По скверику ходил с тетрадкой в руке тот же писарь и с отчаянием повторял: «О, ваше превосходительство, доблестный полководец, спаситель родины, пошлите меня на ратный подвиг против красных башибузуков».
— Служивый, — поманил Труба писаря пальцем, — не скажешь, где тут поручик Потяжкин обретается? Пошел казак искать и пропал.
— А он еще спит. Вчера ездил в Марьевку мужиков сечь, так поздно вернулся.
Труба побледнел:
— А он и сечет?
— А то как же! — удивился нашей неосведомленности писарь. — И марьевских посек, и тузловских, и каменских. Подождите, он и вас высечет.
— Шалишь, братец, — сказал Труба неуверенно. — Мы актеры.
Писарь безнадежно махнул рукой:
— Он и актеров сечет.
— Актер актеру рознь, — не сдавался Труба. — Таких, как ты, и я бы высек; не берись не за свое дело.
— «Не берись»! — обиженно шмыгнул писарь носом. — Кто бы это взялся за такое дело, если б не приказ! — Лицо его вдруг вытянулось. — Вон он идет. Побегу в театр — сейчас начнется.
По скверу в сопровождении казака, с папкой под мышкой, шел худой, сутулый офицер. Выражение его лица с мутно-голубыми заспанными глазами было такое, будто он принюхивался к чему-то дурно пахнущему.
Труба снял кепку и церемонно поклонился:
— Господин поручик, разрешите представиться: Матвей Труба, оперно-драматический актер. А это — Артемий Загоруйко, — сделал он широкий жест в сторону Артемки. — Прибыли в ваше распоряжение по рекомендации подпоручика Иголкина. Имели вполне приличный вид, да под Щербиновкой красные архаровцы обчистили.
— Чего-чего? — скороговоркой сказал офицер и брезгливо потянул носом воздух. — Ваш подпоручик Булавкин много на себя берет, да-с. Чтоб рекомендовать, надо разбираться в искусстве, а подпоручику Шпилькину больше по сердцу супруга здешнего аптекаря, чем Мельпомена. Так ему от меня и скажите.
— Святая истина, — подтвердил Труба. — Я тоже заметил: в искусстве подпоручик Наперстков ни бельмеса не смыслит.
— То-то вот.
Поручик сел на садовую скамейку, повернул как-то по-птичьи голову и сбоку, одним глазом, уставился на Артемкин башмак. Так он сидел, наверно, минут пять. Потом вздохнул, вынул из кармана кителя пузырек и отсыпал из него на ноготь большого пальца белого порошка.
— Да, жизнь... — шепнул он, с шумом втянул носом порошок и опять задумался. Он сидел с полуприкрытыми глазами и точно прислушивался, что у него делается внутри. — Вздор, — прошептал он опять. — Расцветают лопухи, поют птицы-петухи. — И выругался.
Артемка и Труба стояли перед ним и ждали. Поручик открыл глаза. Теперь они возбужденно блестели. Да и все лицо порозовело, оживилось.
— Впрочем, подпоручик Иголкин весьма приятный человек. Большой джентльмен, да. Всегда выручит друга. Хорошо, я вас испытаю. — Он внимательно осмотрел Артемку. — Вы, Запеканкин, будете играть большевистского комиссара... Не возражайте. Я лучше знаю ваше амплуа. Мне достаточно только взглянуть на человека. А вы, Трубочистов, получите роль боевого генерала, — перевел он строгий взгляд на Трубу. — И чтоб я больше не видел на вас этих рыжих кепок. Штафирки!.. Ну-с, следуйте за мной. — Он повернулся к казаку: — А ты ступай. Скажи подпоручику Иголкину, что я его благодарю.
Поручик встал, понюхал воздух и, не оглядываясь, пошел к длинной желтой казарме, что тянулась вдоль сквера. Шел он странно: не сгибая ног. Артемка и Труба на почтительном расстоянии следовали за ним.
— Загубит он нас, — шепнул Труба, давая волю своему страху. — Видишь, тронутый. И кокаин нюхает.
Артемка упрямо сдвинул брови:
— Посмотрим, кто кого... Ты, знай, держись.
Но тут поручик оглянулся, и у Артемки похолодело в сердце: такой злой насмешкой, показалось ему, вдруг блеснули глаза офицера.
В длинной с низким потолком казарме сидели на нарах солдаты и дымили цигарками. При появлении Потяжкина они вскочили, затоптали цигарки сапогами и выстроились в одну шеренгу. Было их человек пятнадцать.
— Смирно! — скомандовал писарь и, подойдя строевым шагом к Потяжкину, отрапортовал: — Ваше благородие! Действующие лица на месте, никаких происшествий не было.
— Начинать! — приказал Потяжкин.
Стуча сапогами, все двинулись к сцене. Репетиция началась.
Что это была за пьеса, я так толком и не узнал. Труба говорил, что это была не пьеса, а какой-то бред. Однако свою роль, аккуратно переписанную в тетрадку, он прочитал с большим вниманием, и, когда очередь выходить на сцену дошла до него, он сделал это с такой важностью, так раскатисто загрохотал своим басом, что Потяжкин. казалось, пришел в восторг.
— Каналья!.. Шельмец!.. — взвизгивал офицер, ударяя себя ладонями по бедрам. — Громыхай!
Труднее пришлось Артемке. Вся его роль состояла из набора дурацких фраз, кровожадного рычанья, а под конец — трусливого вопля. Артемке было гадко кривляться, но что же ему оставалось делать!
— Прищурь глаз! Оскаливай зубы! — неистово кричал ему Потяжкин. — Стой, я придумал новые слова. Кричи: «Товарищи, вперед за восьмичасовой рабочий день, чтоб, значит, работать нам от восьми до восьми» — И, довольный собой, заливался дребезжащим смехом.
Из казармы он привел Артемку и Трубу в штаб, где их опросили, а из штаба к себе на квартиру.
— Пейте! — приказал он, разливая по стаканам коньяк. — Пейте и благодарите судьбу, что привела вас к такому режиссеру. Я из вас Щепкиных сделаю, сто собак вам зубами в пятки!
Пил и сам, а выпив, хлопал ладонью по столу и хвастливо спрашивал:
— Ну как? Хороша пьеса?
— Сверхъестественная! — мотал Труба головой, будто ему дали понюхать крепкого хрена.
— То-то вот. А Иголкин — дурак. Говорит: «Зачем сечь мужиков подряд?» Нет, сто собак им зубами в пятки, сечь, так всех! Они вредней даже рабочих. Кто разграбил мою конюшню? Мужики! Кто выгнал моего папу из родного имения? Мужики! Всех, всех, всех!.. — взвизгивал он, ударяя кулаком по воздуху.
— Мудрое решение! — «одобрял» Труба. — Никаких исключений! Это вы правильно говорите. А спектакль надо ставить поскорей, а то как бы эти архаровцы не испортили нам всю музыку.
— Что? — уставился на Трубу Потяжкин опять помутневшими глазами. — Ха!.. Я их в Припекине собственной рукой вешать буду.
И опять у Артемки защемило в сердце: сквозь пьяную муть этих глаз на мгновение будто проглянула злобная настороженность.
— Какое Припекино! — пробормотал Труба. — Под Щербиновкой они нас захватили.
— А Припекино сожгу! Дотла! — продолжал Потяжкин, не обращая внимания на слова Трубы. — В золу превращу!..
В полночь, уже сильно пьяный, он потащил Трубу и Артемку в другой конец города к полковнику Запорожцеву.
У Запорожцева, тучного человека с красным, будто обваренным, лицом и маленькими черными глазками, похожими на арбузные семечки, сидела за столом пьяная компания из офицеров и сильно накрашенных женщин. Говорили все вместе, стучали ложками по тарелке, призывая к вниманию, и никто никого не слушал. При появлении Потяжкина с двумя «штафирками» галдеж на минуту смолк.
— Гос...господа!.. — сказал Потяжкин, пошатываясь и запинаясь. Поз...позвольте вам представить: артисты им...императорского театра оперы и балета Матвей Тру...Трубадуров и Артемий За....Зажигалкин. Здорово, канальи, из...изображают. Ма... Матвей, ну-ка, рявкни!..
И до утра Артемка с Трубой пели, декламировали и даже изображали умирающих лебедей.
Утром я уже был в Крепточевке. В условленном месте — на базаре, у задней стены казармы, — поставил свой лоток с махоркой и принялся торговать. Время шло, махорки оставалось уже на самом донышке, а Артемка не появлялся. Меня все больше охватывала тревога. Какие только мысли не приходили в голову! И вот, когда я сметал со дна лотка последние крошки, сзади кто-то тронул меня за рукав. Я обернулся. Передо мной стоял Артемка. Лицо его было бледное, помятое, глаза красные, воспаленные.
— Ох, — сказал он, — голова разламывается. Всю ночь, проклятые, поили. Он нагнулся к лотку и зашептал: — Здесь дознались, что наши в Припекине. Готовятся наступать с двух сторон... Ждут какую-то часть.
— Когда? Когда наступать? — заволновался я.
— Еще точно не знаю. А у нас что? — Артемка выпрямился и принялся рыться в карманах. — Сбавь бумажку! — сказал он громко.
— Не хочешь, не бери, — так же громко ответил я, а шепотом добавил: Завтра командир собирает молодежь. Будем выбирать председателя.
— Эх, а я тут! — забыв о конспирации, воскликнул Артемка. Но спохватился и зашептал: — Ты и мой голос засчитай, слышишь? За Таню.
Я спрятал деньги и поспешил домой.
 
 
ПЕРВОЕ СОБРАНИЕ
 
Пешком я шел не больше семи верст. Меня так и подмывало броситься бежать, но я сдерживал себя, чтоб не вызвать подозрения. Побежал только тогда, когда с пригорка увидел в ложбине две хаты, окруженные высокими тополями. Это был хутор Сигиды, в котором хозяйничал брат одного из наших партизан. Заметив меня, он тотчас пошел в сарай, вывел оттуда двух взнузданных лошадей и тихонько свистнул. Из кукурузы вылез Ванюшка. Запыленный, в синей выцветшей рубашке, без пояса, босой, он походил на деревенского парня. Мы переглянулись, вскочили на лошадей и помчались по жнивью напрямик к Припекину.
— Видел? — крикнул Ванюшка на скаку.
— Видел, — ответил я.
— Живы?
— Живы.
— Действуют?
— Ого!..
Командира мы нашли в амбаре. Там уже шло собрание молодежи. За столом, покрытым кумачом, стояла Таня. Вид у нее был торжественный и насмерть перепуганный: шутка ли, председательствовать впервые в жизни!
Я подошел к командиру, силясь казаться спокойным. Видно, удавалось мне это плохо: командир взглянул, и в глазах его появилось то жесткое выражение, с каким он обыкновенно выслушивал неприятные вести.
Мы вышли на улицу.
— Ну? — коротко спросил командир.
И пока я докладывал, он сердито сдвигал брови.
— Вот как! С двух сторон! — со злой усмешкой проговорил он. — Ну, это еще как удастся.
— Вот именно, — поддакнул я, сам удивляясь, куда вдруг исчезла моя тревога.
— А как он выглядит, Артемка? Бодро?
— Ничего, — затрудняясь ответить точно, сказал я. — Серьезный он был какой-то. — И, вспомнив, добавил: — Он просил засчитать его голос за Таню.
— За Таню? — Командир подумал. — Да, она девушка достойная. Пока ее выбрали председателем собрания, а там и председателем союза выберем. Ну, пойдем. Кончится собрание, приходи ко мне. И Таню прихвати.
Мы вернулись в амбар. Вздрагивающим от волнения голосом Таня читала заявления, а собрание поднимало руки и дружно голосовало.
Заявления были самые разнообразные:
«Я, Петр Кучеренко, буду жить и бороться, как учит товарищ Ленин, чтоб никогда больше не вернулись на наши трудовые шахты прежние хозяева-тунеядцы».
«Я, Денис Васильевич Шило, восемнадцати лет, из откатчиков, вступаю в союз рабочей молодежи и обещаю дойти с товарищами до самого коммунизма».
«Нет у меня ни отца, ни матери, из сиротского дома я. Пусть же отцом моим будет товарищ Ленин, матерью — партия, а братьями и сестрами, — вы, дорогие товарищи. Семен Безродный, а за него, неграмотного, расписался Иван Брындин».
Не всех сразу принимали. Иного сначала отругивали, что не чистит винтовку или курит в дозоре. Досталось и Ванюшке Брындину. Ему даже поставили условие: чтоб перестал ругаться по всякому поводу.
Когда с заявлениями было покончено, командир сказал:
— А как насчет Артема Загоруйко? Он сейчас выполняет важное задание.
— Принять заглазно! — ответило собрание.
Командир лукаво улыбнулся:
— А я думал, может, возражать кто будет, так на этот случай приготовился рассказать, как Артемка от тюрьмы меня однажды спас.
— Ой, Дмитрий Дмитриевич, — хлопнула Таня в ладоши и даже порозовела вся, — расскажите! Это так интересно!
— Расскажите!.. Расскажите!.. — поддержали ее ребята.
— Ну, если народ требует, расскажу.
Конечно, это была известная уже мне история, как Артемка спрятал нелегальные книги, только командир воспользовался случаем и заодно рассказал, как боролась партия с царизмом и как повела она за собой трудовой народ.
 
 
ВАЖНОЕ ЗАДАНИЕ
 
После собрания командир пошел на квартиру. Пока он советовался там с партийцами, мы с Таней сидели под окнами на скамье и разговаривали.
— Ты ж не забудь сказать Артемке, — в третий раз напоминала Таня, — что я его билет раньше всех подпишу.
— Не забуду
— А что он больше всего любит, ты не знаешь?
— Театр он здорово любит.
— Это само собой. А покушать что он любит?
— Покушать? А кто его знает!
— Как же ты не знаешь? А еще вместе росли.
— В детстве он воблу сушеную любил со свежими огурцами.
— Вобла что! Я ему пирог с яблоками испеку.
Я почему-то рассердился и сказал, что Таня, как председатель нашего союза, должна теперь думать не о пироге с яблоками, хотя бы и для Артемки, а о союзе и вообще о более серьезных вещах.
Тут Дукачев высунулся в окно и позвал нас к командиру.
Комната, которую занимал командир с Дукачевым, была раньше кабинетом управляющего рудником. Стены ее оклеены такими обоями, что сразу и не разберешь, бумага то или бронза. На стенах висели какие то дипломы и патенты, разрисованные золотыми гербами и медалями, а на одной стене даже сохранилось темное овальное пятно — след от царского портрета. Но командиру с Дукачевым все это было безразлично, и они прикрепили какие-то свои карты прямо на патенты и дипломы.
— Таня, — сказал командир, когда мы сели перед ним на скамейку и для приличия положили себе на колени руки ладонями книзу, — теперь ты руководитель всего нашего союза социалистической молодежи. У тебя очень важные обязанности. Слушай и ты, Костя. Жалко, Артемки нет, но с ним мы поговорим отдельно. Прежде всего вы должны... — Командир встал и прошелся по комнате. — Да, — сказал он самому себе и опять обратился к нам: — Прежде всего вы должны учесть всех неграмотных своих товарищей и за короткое время научить их писать и читать.
— Что? — невольно вырвалось у нас с Таней: мы никак не предполагали, что в такое время можно было бы сесть за букварь.
— А вы что думали? — строго сказал Дукачев. — Вот, к примеру, в шести верстах от Крепточевки горы штыба навалены. Ветер носит черные тучи угольной пыли, забивает глаза, засыпает поля. Мы из этой пыли электричество сделаем, всем шахтерам ток дадим, пошлем свет за сотню верст отсюда. А как же ваш Семен Безродный построит электрическую станцию, если он неграмотный?
— Правильно, — сказал командир. — Мы идем на смертный бой, идем за этот свет, за свет над всей нашей жизнью. И вот вторая наша задача — добиться, чтоб это понимала вся наша молодежь, в том числе и Семен Безродный. Буква «а», которую он впервые выведет в своей тетрадке, будет и первым его шагом к социализму...
Мы еще долго говорили о задачах нашего только что сколоченного союза, так долго, что я даже стал опасаться, не забыл ли командир, о чем я ему сегодня докладывал. Нет, не забыл.
— А теперь о самом неотложном, — сказал он под конец. — Вы отправитесь на хутор Сигиды с особым заданием.
— И я? — обрадовалась Таня.
— И ты, если на то будет твоя добрая воля. Дело это рискованное, опасное. Принуждать я тебя не стану.
— Дмитрий Дмитриевич!.. — Таня с упреком глянула на командира. — Что вы говорите! Принуждать!.. Да я... Эх!..
Глаза ее наполнились слезами.
Командир взял ее за руки.
— Так вот, — продолжал он, — с вами еще отправятся товарищ Дукачев и Ванюшка. Поедете вы в бричке. Ванюшка — за кучера, Дукачев — за лавочника, а вы — за его детей. На хуторе товарищ Дукачев останется. Костя пойдет с лотком в Крепточевку, а ты, Таня, в Липовку.
— В Липовку? К дяде Ивану? — воскликнула Таня.
— Да, к твоему дяде Ивану. Нам надо связаться с его отрядом.
— Я найду, — твердо сказала Таня.
— Найди и приведи дядю на хутор Сигиды, к товарищу Дукачеву. Приведешь раздавим крепточевских бандитов, не приведешь — как бы не раздавили они нас.
— Господи, — сказала Таня бледнея, — да как же это можно, чтоб не привела!
В амбар я и Таня вернулись с листом глянцевитой красной бумаги, подаренной нам командиром. Из этой бумаги мы сделали двенадцать крошечных книжечек, а Сережа Потоцкий великолепными буквами написал на них двенадцать имен и фамилий. Свою книжечку, с давно уже поблекшими Сережиными буквами и Таниной почти детской подписью, я храню и до сих пор.
Расставаясь в тот день с Таней, я спросил:
— А ты в Липовке и Джима увидишь?
— Может, и увижу. А что?
— Если увидишь, спроси, не встречался ли он когда-нибудь с негром Чемберсом Пепсом, цирковым борцом.
— Спрошу, — сказала Таня. — А зачем тебе?
— Так, — уклончиво ответил я, — на всякий случай.
Таня удивленно посмотрела на меня, но расспрашивать не стала, только несколько раз повторила:
— Чемберсом Пепсом, Чемберсом Пепсом...
 
 
АРТЕМКА ПРИОБРЕТАЕТ ЦИЛИНДР
 
Что за жалкий рынок в Крепточевке! Десяток грязных рундуков, на которые свалена всякая чепуха: рваные башмаки, керосиновая лампа с надтреснутым стеклом, дырявые кастрюли, зажигалки, грубо сделанные из медных стреляных гильз. Тут же кусочки мыла, старого сала для борща, запыленного сахара...
Я распродал всю свою махорку, а Артемка не показывался. Какой-то рыжеусый ротмистр остановился и уперся в меня красными глазами.
«Выследили!» — обожгла меня мысль. — Значит, и Артемка с Трубой попались».
— Много наторговал? — неожиданно спросил ротмистр. — Ну-ка, покажи.
Я выложил на стойку целый ворох бумажек всех мастей и правительств. Ротмистр сгреб их, рассовал по карманам и пошел, икая и пошатываясь. А я стоял и чуть не с умилением смотрел ему вслед: это был обыкновенный белогвардейский пропойца и грабитель, и ничего он обо мне не знал.
Однако где ж все-таки Артемка? Потеряв терпение, я обошел вокруг казармы и заглянул в скверик. И сразу увидел того, кого искал. Артемка стоял на дорожке, перед скамьей, на которой несколько дней тому назад разговаривал я с писарем. Теперь на этой скамье сидела какая-то странная фигура: тощая, с уныло спущенным носом, с серыми бакенами, в сюртуке травянистого цвета и такого же цвета цилиндре. Я подошел ближе и стал за кустом сирени. Безнадежным тоном человек говорил:
— Странно вы рассуждаете, молодой человек. Вернется государь, потребует всех нас к исполнению своих обязанностей, — в чем же я, миль пардон, явлюсь в департамент?
Артемка махнул рукой:
— К тому времени ваш цилиндр мыши сгрызут.
Фигура подняла на Артемку выцветшие голубые глаза, пожевала синими губами и уныло сказала:
— Да, кажется, вопрос затягивается.
— Затягивается! — согласился Артемка. — А кушать-то ведь надо. Я вам хорошо даю, ей-богу. Фунт сахару, буханку хлеба и целую коробку сигар, — кто вам больше даст за такое барахло!
— Миль пардон, — обиделась фигура. — Цилиндр — от Бурдэ, лучшей парижской фирмы. Впрочем... Сигары гаванские?
— Гаванские, — важно сказал Артемка.
— Да, конечно, все это весьма соблазнительно. — Фигура вздохнула. Странно, почему мне не отвечают их превосходительства генерал Деникин и генерал Краснов? Я им послал детальную докладную записку относительно некоторых административно-хозяйственных мероприятий... насчет самоуправства мужиков и разных там мер пресечения. — Фигура опять пожевала губами. — Н-да... Никакого ответа... Весьма странно... Им, конечно, хорошо там, в разных атаманских дворцах, а каково мне в этой, миль пардон, дыре! Вот Василий Варламович... Вы его знали? Василия Варламовича Шуммера? Тоже действительный статский, нас в одном году представили... Н-да... Так вот, он устроился при генерале Краснове. А я застрял. И жена моя... Вы ее знали? Любовь Степановну?.. Тоже устроилась. В Париж укатила. И, представьте, все мои драгоценности того... с собой захватила. Впрочем, что ж, она на двадцать восемь лет моложе меня.
— Слушай, дед, — крикнул Артемка, видимо, потеряв терпение, — говори толком: меняешь шляпу?
— Миль пардон, — заморгала фигура глазами, — это я — дед? Впрочем, гм... Вы ничего не прибавите больше? Денег бы немножко, а? Тысяч двести, а?
— Нету у меня денег, — нахмурился Артемка. — Будешь торговаться, покуда раздумаю.
— Ну что поделаешь: давайте, — вздохнула фигура. — Только чтоб сигары были действительно гаванские, а то знаете, какое теперь время. Все, миль пардон, обжуливают. Вот, например, жена... Вы ее знали? Любовь Степановну?.. Говорила: едем вместе. А сама — фюить!.. Забрала фамильные драгоценности, банковскую книжку — и...
Но Артемка уже его не слушал: он быстро бежал к казарме.
— Н-да... — уехала, — продолжала бормотать фигура. — Все стали жульничать... Собственно, Деникин, если правду сказать, тоже, миль пардон, жулик, но это — строго между нами.
Скоро Артемка вернулся.
— На, — положил он на скамью буханку хлеба и два свертка, — забирай, а цилиндр давай сюда. — И без церемоний он снял с фигуры шляпу, обнажив гладкий, как бильярдный шар, череп.
— Артемка... — позвал я его тихонько.
Он оглянулся, разглядел меня сквозь поредевшие уже ветки сирени и кивнул головой.
— Саперная, пять, — шепнул он мне. — Иди туда.
 
Мы сошлись у глиняной избы на окраине города. Перелезли через плетень и оказались в садике с беседкой
— Вот, — сказал Артемка, входя в беседку, — теперь можно говорить сколько угодно. Хозяин — старый рабочий, не выдаст. Да он и не бывает днем дома. Здесь и будем всегда встречаться.
— Как же ты с ним познакомился?
— Я зашел будто воды напиться. Вижу, сидит и шилом сапоги колет, прорехи зашивает. Взял я у него из рук эти сапоги да в два счета и залатал. Сразу в доверие вошел.
— Артемка, — с упреком сказал я, — уж я ждал тебя, ждал...
— Да все из-за этого деда. Хвастает, будто первым человеком в каком-то департаменте был, а торгуется, как цыган. Целый час с ним провозился.
— Да зачем она тебе нужна, шляпа такая! Это ж не шляпа, это ведро.
— Ведро!.. Это настоящий цилиндр. То-то Труба обрадуется! Вот будет Гордей Торцов!
— Ты все о том же. А тут такая обстановка получается...
— Я про обстановку не забываю. Обстановка у меня на первом месте. Вот, слушай. — Артемка выглянул из беседки и, хотя никого не заметил, перешел на шепот — Вчера прискакал поручик с денщиком от полковника Волкова. Фамилия поручика Змеенышев. Прямо как влипла ему эта фамилия: голова у него маленькая, шея длинная, а глаза гадючьи. Вечером опять кутили у полковника Запорожцева. Уж этого Змеенышева поили, поили и коньяком, и шампанским, и чистым спиртом, а он ни в одном глазу. Только под конец опьянел и стал хвастаться. «Наша, говорит, — часть из одних офицеров, у нас нет этих вонючих солдат, как у вас. Мы, если хотите знать, и одни можем ваших припекинских на корм воронам раскрошить». Сколько их, этих офицеров, я так и не узнал. Узнал только, что остановились они в Прокофьевке, сорок верст отсюда, а в субботу к вечеру будут тут... Уж и конюшни готовят и квартиры.
— Еще что? — волнуясь, спросил я.
— Еще — вот. — Артемка нагнулся, снял с ноги башмак и, поковыряв в нем пальцем, вытащил в несколько раз сложенный лист синей бумаги. — Черт его знает, что оно такое. Труба в штабе со стола стянул. Он думает, что это план всей Крепточевки: с орудием, с пулеметами... Возьми, командир разберется.
— Артемка, — обрадовался я, — если только это план...
— Ну-ну, — усмехнулся Артемка, видимо, и сам довольный, — может, это и не такая уж важная штука.
— Важная, важная! — уверял я. — Ну, а как ты тут? Как Труба?
Губы у Артемки покривились:
— Этот проклятый Потяжкин... Прямо в душу плюет, подлец. Днем изводит на репетиции, ночью на попойках. Труба — тот легче переносит, даже, я замечаю, доволен, что в коньяке хоть купайся, а я не знаю, как и выдержу. Хоть бы конец уж скорей!
И Артемка рассказал, что ему приходится переживать.
До двенадцати часов Потяжкин спит после ночных попоек, а с двенадцати «сочиняет» на репетициях. «Запеканкин! — кричит он Артемке. — Скорей на сцену. Я придумал новый вариант. Прищурь глаз! Оскаливай зубы! Кричи!»
— И знаешь, — еще тише зашептал Артемка, озираясь, — по-моему, он замечает, что мне это противно. Да, замечает и нарочно придумывает всякую чепуху — может, чтоб помучить меня, а может, с расчетом, что я не выдержку и выдам себя.
— Так ты думаешь, он подозревает вас? — ужаснулся я.
— Наверно, — сумрачно сказал Артемка. — Я только Трубе не говорю, а то как бы он не смылся отсюда раньше времени. Вчера за мной какой-то тип ходил. Я оглянусь — он остановится и разглядывает небо. Больно ему там интересно! Или под ноги себе смотрит, будто потерял что.
— Так вас же могут в любой момент схватить!
Артемка минутку помолчал соображая.
— Я думаю, Потяжкин до спектакля нас не тронет. Ему интересно показать свою пьесу, а, кроме нас, тут никто играть не умеет. Главное ж, он хочет выследить, на кого мы работаем. Ты сообрази: ну, арестует он нас, ну, начнет пытать, а мы, может, упремся и ничего не скажем. Нет, это ему неинтересно. Я и беседку эту облюбовал, чтоб нам не попасться. Ты больше нигде не ищи меня, только сюда приходи. Делай вид, будто яблоки красть приходишь.
Мне хотелось чем-нибудь порадовать своего друга, и я рассказал о первом собрании молодежи.
— Счастливые! — позавидовал он. — Ну, ничего, может, я опять буду с вами. Значит, Таню избрали?
— Таню. Она просила тебе передать, что твой билет подписала первым. И номер на билете поставила первый.
Артемка недовольно нахмурился:
— Вот уж это неправильно. Если кому ставить первый номер, так самой Тане Или тебе.
— Кроме того, она пирог для тебя испечет, — лукаво прищурился я. — С яблоками, не какой-нибудь.
— Да ты все врешь! — смутился Артемка.
— И платочек обещала вышить, — уж действительно соврал я.
— А я вот дам тебе под жабры, тогда узнаешь, как смеяться.
Он глянул в сторону и задумчиво сказал:
— А может, и вправду не надо смеяться?
Мне стало стыдно:
— Артемка, я ведь только про платочек соврал, а то все правда.
Надо было спешить, и мы расстались, притихшие и немного грустные.
 
 
ПАРОЛЬ
 
Я, конечно, понимал, что значила для, нас бумага, переданная мне Артемкой. Из предосторожности я возвращался такими окольными путями, так долго лежал в камышах или прятался в заросших орешником балках, что попал на хутор только к ночи. Оказалось, что здесь уже побывал дядя Иван, а Таня ушла в Припекино. И потом получалось все время так, что, когда я возвращался, Таня шла в Липовку, а когда она возвращалась, я шел в Крепточевку. Встретились мы лишь в день, когда разыгрались все главные события.
На этот раз мы в Крепточевку шли вместе. Я, как всегда, нес лоток с махоркой, в руках же у Тани было по ведру с нежными осенними розами: у каждого свой товар.
К ночи весь наш отряд должен был сосредоточиться на хуторе. Было решено, что впереди, под командой Ванюшки, двинется небольшой разъезд, переодетый в казачью форму. Он снимет все неприятельские дозоры. К тому времени к южной стороне города подойдет отряд дяди Ивана и расположится в камышах. Оба отряда войдут в город по возможности без выстрела. Чтоб облегчить эту задачу, Артемка узнает пароль.
Шли мы то полем, то лесом. Начиналась осень, сквозь поредевшую листву свободно просвечивало блеклое небо. Но утро выдалось солнечное, теплое, ласковое, под ногами шуршали желтые листья, и нам совсем не хотелось думать, каких жертв может потребовать сегодняшняя ночь.
 
Соловей кукушку
Долбанул в макушку...
 
затягивал я, отбивая такт кулаком по лотку.
 
Не плачь, кукушка,
Заживет макушка,
 
тоненько подхватывала Таня.
— Да!.. — вспомнил я. — Ты Джима видела?
— Видела. Он сказал, что Пепс умер, — беспечно ответила Таня и опять запела про ссору соловья с кукушкой.
Я остановился, пораженный ее словами. Пепс умер!.. Бедный Артемка! Какую горестную весть принесем мы ему!
— Что с тобой? — встревожилась Таня. — Ты его знал, да?
— Нет, я его не знал. Но Артемке он был как второй отец. Они искали друг друга много лет. Когда ж он умер?
Таня виновато заморгала:
— Я не спросила. Ведь я ничего этого не знала. Я спросила только, как ты велел: «Джим, вы когда-нибудь в жизни встречали негра Чемберса Пепса, циркового борца?» Наверно, он тоже был товарищем этому Пепсу, потому что весь так и вздрогнул.
— Как же он ответил?
— Он ответил: «Пепса больше нет, Пепс умер».
— А где, отчего — не говорил? — допытывался я.
— Нет, больше ничего не говорил.
Мы условились, что, пока Артемка выполняет такое важное задание, не будем говорить ему ни слова
Распродав на рынке махорку и розы, мы с большой осторожностью отправились в беседку. И опять началось мучительное ожидание. На этот вечер Потяжкин назначил спектакль. Значит, Артемка должен повидаться с нами до вечера. Но время шло, солнце опустилось так низко, что освещались только верхушки тополей, а Артемки все не было. Таня, бледная от волнения, то и дело выглядывала из беседки. Я успокаивал ее как мог, говоря, что пароль назначают обыкновенно перед самым вечером, что, может быть, его еще и не назначили. Но, откровенно признаться, и сам уже потерял надежду. И вот, когда угасли последние отблески солнца и в нашу беседку повеяло холодной сыростью, в саду послышались торопливые шаги.
— Он! — шепнула Таня и стремглав выскочила из беседки.
Я бросился вслед за нею.
Нагибаясь, чтоб не задеть за ветки яблонь, к нам бежал Артемка.
— Наконец-то! — скорее выдохнула из себя, чем сказала Таня.
— Самара! — хрипло ответил ей Артемка. — Самара! — бросился он от Тани ко мне.
— Что — Самара? — оторопело спросили мы.
— Пароль. А отзыв — Саратов. — Артемка пошарил в кармане и вытащил листок бумажки. — Вот, возьми. Я выпросил у писаря контрамарку. Сам Потяжкин подписал. Ты сбегаешь к Ванюшке с паролем и как раз успеешь вернуться и посмотреть меня: я выхожу в третьем акте. Увидишь, как я им сыграю комиссара! Увидишь!..
В голосе его мне почудилась угроза, но я так был обрадован добытым паролем, что не придал этому значения. А вот Таня, наверно, что-то почуяла.
— Артемка, — вкрадчиво сказала она, — ты теперь ничего уже не делай против них. Только несколько часов тебе остается потерпеть. Ты и так много сделал... ты столько сделал, так рисковал!.. Теперь ты думай только, как выбраться отсюда.
Он смотрел на нее и молчал.
— Правда, Артемка, — в свою очередь сказал и я, — задание вы с Трубой выполнили, больше вам тут делать нечего. Сыграйте этим дьяволам и смывайтесь.
Но он и мне ничего не ответил, только вздохнул и отвел глаза.
 
 
ПРАВДА ЖИЗНИ
 
Бросив в беседке лоток и ведра, мы с Таней выбрались из города, и каждый направился в свою сторону: Таня — в камыши, к дяде Ивану, а я — к ближайшему оврагу, в орешник, где меня уже поджидал Безродный.
Не стану рассказывать о всех приключениях, с какими я возвращался в Крепточевку. Если б не желтенький листочек с подписью Потяжкина, не миновать бы мне беды.
В театр я пробрался перед самым началом третьего действия. Керосиновые лампы, прибитые к стенам казармы, уже были прикручены, свет падал от рампы и освещал только первые ряды. Там сверкали погонами офицеры и обмахивались платочками нарядные женщины. Между офицерами кое-где сидели мужчины, одетые в черные фраки и похожие на воронов. Остальная часть казармы была в полумраке и заполнялась простыми казаками и солдатами.
Занавес зашевелился, вышел длинноногий сутулый офицер. В первом ряду жидко захлопали. Захлопали и солдаты.
— Бон суар, медам! — с достоинством поклонился офицер первым рядам. Третье действие моей пьесы развертывается в обстановке... — Он не договорил и сердито крикнул солдатам, продолжавшим хлопать: — Отставить!
Конечно, это был Потяжкин.
— Медам, господа офицеры! — опять обратился он к первым рядам. — В третьем акте вы увидите большевистский митинг. Комиссар, роль которого исполняет актер Артемий Закарпеткин, призывает рабочих резать всем честным людям животы. Но тут доблестный генерал Забубенный, роль которого исполняет, как вы уже знаете, артист Тру... Трубодеров, налетает со своими бравыми казаками и крошит всех в капусту. Щадя нервы наших прекрасных дам, считаю долгом предупредить, что на сцене будет литься не настоящая кровь, а клюквенный сок.
Он поклонился, брезгливо потянул носом воздух и пошел за занавес, бормоча:
— Кушайте, кадеты, карамель-конфеты.
«Бедный Артемка! — думал я. — Каково ему будет кривляться перед этой сворой!»
Занавес, сшитый из серой мешковины, с треском раздвинулся и открыл сцену с закопченной фабричной трубой посредине. Из-за кулис послышался громкий шепот:
«Марш!» — и на сцену повалили «рабочие» в ватниках, сапогах, черных картузах, из-под которых высовывались чубы. Никогда в жизни я таких рабочих не видел. Окружив фабричную трубу, они начали размахивать кулаками и неистово ругаться. Но вдруг замолкли и уставились на правую кулису. И тут из-за кулисы появился «комиссар». Был он в кожаной фуражке, кожаной тужурке, кожаных галифе, кожаных сапогах — весь кожаный. Брови — толстые, как усы, а усы, наоборот, тонкие, как брови, рот перекошен, правый глаз прищурен, одно плечо выше другого.
«Комиссар» поднялся на кончики носков и пронзительно закричал, делая сильное ударение на последнем слоге:
— Товарищи-и-и!..
По казарме прокатился хохот, похожий на лошадиное ржание.
Я слушал, какую невообразимую дичь выкрикивал Артемка, и мне было больно и гадко. От злобы я весь дрожал, и сами собой сжимались кулаки. «Посмотрим, думал я, — посмотрим, как вы заржете сегодня в полночь!»
И вдруг услышал такие знакомые интонации, что весь напрягся. Да ведь это голос моего командира! Та же в нем страстность, та же задушевность, та же суровость...
Я смотрел во все глаза на сцену и не замечал больше ни кожаного костюма, ни безобразных усов и бровей, а видел только горящие глаза, устремленные поверх первых рядов на солдатскую массу.
— За какую же святую Русь гонят генералы трудовых казаков на братоубийственную войну? Кто сидел у нас вперемежку с нашими хозяевами на всех заводах и рудниках? Англичане, французы, немцы. Кто больше всех кричал: «Самостийная Украина»? Виниченко с Петлюрой. А кто привел на Украину немцев? Виниченко с Петлюрой. Они позовут сюда и французов, и англичан, и американцев — кого хочешь, — только бы опять загнать нас в кабалу и запродать Россию...
Я стоял у входа и видел только затылки тех, кто сидел в первых рядах. Но и по этим вдруг окаменевшим затылкам было видно, что слова Артемки прямо-таки ошарашили всех. Я взглянул на солдат: шумно дыша, они неотрывно смотрели на большевистского комиссара. На лицах было тяжелое недоумение.
Кто-то шепотом сказал:
— Вот шпарит!..
А Артемка, все более входя в роль, подсказанную ему великой правдой жизни, протянул руку вперед и с гневом спрашивал:
— Кто они, эти торговцы русским народом, эти кровососы? Они обливают себя духами, но души их вонючи, как клопы!..
— Что он говорит! Что он говорит! — взревел вдруг полковник с красным лицом и так вскочил с кресла, будто его ошпарили кипятком.
И тут в первых рядах все ожило, задвигалось, заорало, завизжало.
Из-за кулис выскочил Потяжкин и со сжатыми кулаками, с перекошенным лицом воззрился на Артемку.
— Ага, прорвалось... — зловеще процедил он. — Попался, миляга!
Быстрым движением руки Артемка сорвал усы и брови, стащил с головы парик и бросил все это в лицо Подтяжкину:
— На, сволочь! Тебе это больше к лицу!
— Ох! — хором отозвалась казарма.
Мгновение — и все, кто сидел в первых рядах, оказались на сцене.
Я видел, как рухнул Артемка под ударами десятка кулаков, как его, распростертого на полу, топтали сапогами, били ножнами шашек. Какая-то барыня с обнаженными круглыми плечами, тыча Артемку носком лаковой туфли в бок, истерично взвизгивала.
— И я!.. И я... И я!..
— Стойте! — вопил Потяжкин, расталкивая толпу. — Оставьте его мне живым для допроса!.. Оставьте его живым для допроса!..
Но никто на него не обращал внимания. Дюжий казак подбежал к рампе, протянул руки и, бледный, с прыгающими губами, стал молить:
— Господа офицеры, ваши благородия, не надо бы!.. Ой, господи, за что ж вы его так...
— Что-о? — повернулся к нему полковник с багровым лицом. — Защищать?.. Защищать красных агентов?..
И, размахнувшись, ударил казака кулаком в лицо. Тот дернулся головой и закрыл лицо руками.
— По швам!.. Руки по швам!.. — багровея еще больше, взревел полковник. Как стоишь, мерзавец, как стоишь?!
Солдатская гуща заколыхалась, послышались возгласы:
— За что бьете, ваше высокородие?..
— Мало им хлопца, так они и нашего брата по зубам!..
Потяжкин изогнулся, как для прыжка, и каким-то новым, лающим голосом закричал:
— Бунтовать?.. Бунтовать, ракалии?..
Возгласы тотчас умолкли, но лица солдат были угрюмые, злые.
Белогвардейцы, оторвавшись на минуту от Артемки, опять бросились к нему.
«Убьют!» — подумал я с ужасом и, сорвав со стены лампу, грохнул ею об нары.
Брызги стекла и керосина обдали людей, огонь вспыхнул и сразу охватил все нары.
— Пожа-ар!.. — закричал я не своим голосом.
— Пожа-ар!.. — заорали десятки глоток. Началась невообразимая паника. Орава, отхлынув от Артемки, бросилась к дверям.
— Пожа-ар!.. Пожа-ар!.. — с безумной радостью кричал я, сбрасывая со стен одну лампу за другой.
Но тут Потяжкин вцепился в мою рубашку, а багровый полковник схватил меня за горло. Казарма перевернулась вниз потолком, и все исчезло...
 
 
ВСЮ ЖИЗНЬ — НАШЕМУ ДЕЛУ
 
Очнулся я оттого, что кто-то дул мне в лицо. Было темно, как в погребе. Я тихо спросил:
— Кто тут?
— Я.
Голос был Артемкин.
— Ты жив?
— Жив, — сказал Артемка.
— Я тоже жив. Где мы?
— Не знаю. Кажется, в подвале. Ты слышишь, что делается наверху?
— Нет, — сказал я. — У меня гудит в голове.
— А ты прислушайся.
Я приподнялся и стал слушать:
— Кажется, стреляют.
— Стреляют, — сказал Артемка. — Это наши.
— Тебе больно? — спросил я.
— Больно. У меня, наверно, ребро сломано. А тебе?
— Мне нет. Только в голове гудит. И что-то теплое льется у меня из глаз. Кажется, я плачу.
— А ты не плачь. Нас спасут.
— Я не потому. Мне очень хорошо, оттого я и плачу. Я горжусь, что ты мой друг. Ты герой, Артемка.
— Какой там герой! — вздохнул он. — Просто вспомнил, как однажды Пепс вот так же в цирке заговорил, и тоже вот...
— А ты видел, как полковник ударил казака?
— Видел, только не понял за что.
— Он хотел заступиться за тебя.
— Правда? — встрепенулся Артемка.
— Да и другие солдаты... Ох, и кричал же на них Потяжкин!
— Ну, так они теперь и воевать ему будут! — сказал Артемка с довольным смешком.
Но я все еще не мог унять слез. Они лились и лились у меня по щекам.
— Артемка, давай пообещаем, что всю жизнь посвятим нашему делу, — сказал я, уже не сдерживая себя.
— Да мы ж ее уже посвятили, — просто ответил Артемка.
 
 
ОШАЛЕЛЫЙ ГЕНЕРАЛ
 
В то время когда мы с Артемкой сидели под замком в подвале, Ванюшка с пятью ребятами, переодетые в казачью форму, все ближе подбирались к городу. Встречая по пути дозорные посты, они называли пароль, подъезжали вплотную и без выстрела снимали часовых. За этим маленьким разъездом бесшумно двигался весь наш отряд.
Когда до окраины города оставалось версты три, Ванюшка вдруг услышал впереди топот чьих-то ног. «Казаки» придержали коней и стали по обе стороны дороги. К ним быстро приближался человек, казавшийся в темноте непомерно длинным. Человек не мог не видеть впереди себя всадников, но бег не замедлил наоборот, припустился еще быстрее.
— Сама-ара-а! — страшным басом прокричал человек, явно намереваясь промчаться мимо всадников.
«Эге! — подумал Ванюшка. — Раз знает пароль, значит, белый». И, поставив коня поперек дороги, крикнул:
— Стой!
В ответ длинный выругался:
— Вот я тебя, мерзавец, посажу на гауптвахту, так ты научишься обращению!
Ванюшка взмахнул плетью и огрел его. Длинный шлепнулся в пыль, перевернулся и выругался еще крепче. Спешившиеся всадники схватили его за руки.
— Братцы! — изумленно сказал Семен Безродный. — Генерал!
— Чего врешь! — строго прикрикнул на него Ванюшка. — Будут тебе генералы по ночам пешком бегать.
— А я говорю, генерал! — не унимался Безродный. — Я, брат, ночью лучше кошки вижу. Вот они, аполеты. И лается, как генерал.
Ванюшка вытащил из голенища электрический фонарик и посветил им. В туманно-голубоватом снопе света заискрился пышный генеральский эполет.
— Что за черт! — сказал Ванюшка. — И впрямь генерал. Чего ж он шпарит по степи?
— Самосшедший, — предположил кто-то.
— Канальи!.. Ракалии!.. Я вас, курицыных детей! — опять закричал длинный. — Отвечайте немедленно: какой части?
— Да, — сказал задумчиво Ванюшка, — ругается он соответственно... Только голос, товарищи, больно знакомый. Где я слышал этот голос?
— На голос нашего Трубы походит, только позлее будет, — заметил Безродный.
«Генерал» ахнул:
— Да кто ж вы такие? Ванюшка, неужто это ты?
— Я, — сказал Ванюшка. — А это ты, Труба?
— Ох, я!.. А то кто ж! Ну, а вы чего ж такие? Вроде казаков стали. Или к белым перекинулись?
— А ты чего такой? Или до генерала у них дослужился?
— Ой, да я ж прямо со сцены...
Недоразумение быстро выяснилось.
— Братцы, голубчики! — заторопил Труба, чуть не плача. — Скачите к командиру, спасайте Артемку с Костей! В подвал их сволокли. А живы, нет ли не знаю
— В подвал? А где он, этот подвал? — глухо спросил Ванюшка.
— Да там же, под самым ихним штабом.
Ванюшка озорно вскинул голову:
— А что, братцы, нагрянем на этот подвал? Форма у нас подходящая, пароль знаем...
И, наверно, помчались бы молодые партизаны к нам на выручку, не спросясь командира, помчались бы и загубили бы все дело, весь план и сотню наших людей, если б не вмешался самый старший из них, фронтовик германской войны Петр Кучеренко:
— Это как же так? Нам поручили дорогу для главных сил прочистить без выстрела, а ты хочешь всю вражью силу на ноги поставить?
Ванюшка поскреб в затылке:
— Ну, так сажай же «генерала» к себе за спину и скачи к командиру. — Он тронул поводья, но тут же повернул коня назад и, наклонившись к Трубе, смущенно сказал: — Я того... извиняюсь. В другой раз, если случай выдастся, огреешь меня.
 
 
ЧЕРНЫЙ ВЕЛИКАН
 
Нас освободили, когда в городе еще шел бой. Первыми в подвал ворвались Ванюшка, Труба и Таня.
Когда Ванюшка осветил нас своим фонариком и Труба увидел Артемку в страшных кровоподтеках, он схватил его руки, уткнул в них свое лицо и громко, надрывно зарыдал. Артемка, стиснув зубы, поднялся на колени, но силы оставили его, и, уронив голову на грудь, он медленно стал валиться на землю.
И тут я понял, что, поддерживая все время со мной в темноте разговор, он делал это сверх сил, ради меня, чтобы не дать мне упасть духом.
Над Артемкой склонилась Таня, а мы трое, полные ярости, бросились наверх. Я оторвал от пояса Ванюшки гранату и сунул ее к себе в карман.
Наверху нас ждал тот самый казак, которого полковник ударил по лицу.
— Товарищи, — сказал он хрипло, — я с вами...
Казарма еще пылала, освещая все вокруг трепещущим багровым светом.
Мы хотели бежать в проулок, откуда доносились выстрелы и крики, но в это время из окна белогвардейского штаба выпрыгнул какой-то человек, одетый в серый пиджак и полосатые штаны. Он оглянулся, втянул голову в плечи и побежал вдоль забора.
— Потяжкин! — крикнул я, узнав в штатском человеке по его сутулой спине и несгибающимся ногам Артемкиного мучителя.
— Он самый! — подтвердил казак.
— Где? — гневно обернулся Ванюшка.
— Вон, вон... к калитке подбегает!
Пришпорив коня, Ванюшка в одну минуту оказался рядом с офицером-палачом:
— А, так ты мужиков сечь!.. Вот тебе за марьевских! Вот тебе за тузловских! Вот тебе за каменских!..
Плетка то взлетала вверх, то со свистом падала на сутулую спину.
— За Артёмку! За Артёмку дай ему! — яростно прогрохотал Труба.
— За Артёмку! — тотчас же подхватил Ванюшка. — За Артёмку!.. За Артёмку!..
Потяжкин бежал что было духу и так выкидывал своими вдруг обретшими сгибаемость ногами, будто старался достать себя пятками пониже спины.
Мы едва поспевали за Ванюшкой.
Так мы обогнули казарму и оказались на базарной площади. Но то, что мы там увидели, заставило нас на мгновение застыть на месте. Около квасной будки метался огромный, с черным лицом человек и, размахивая дубиной, похожей на вывернутый из земли фонарный столб, отбивался от пятерых белогвардейцев. Те бросались на пего с обнаженными шашками, стреляли, но великан удары парировал дубиной, а от пуль, как щитом, прикрывал грудь какой-то железной круглой крышкой.
Вдруг он прыгнул вперед, повернулся, поднял над головой будку и с ревом швырнул ее в белых.
И тут, будто в ответ на этот рев, рядом со мной раздался другой рев, еще более яростный и оглушительный. Это ревел Труба, выворачивая из мостовой булыжник.
Ванюшка бросил Потяжкина, пронзительно, по-разбойничьи свистнул и погнал коня на белогвардейцев.
— Джим!.. Джим!.. Держись, держись! — неистово кричал я, несясь вслед за Ванюшкой с гранатой в руке.
Двое белогвардейцев убежали, один свалился под дубиной великана, другой под шашкой Ванюшки, третьего сшиб казак.
Великан отшвырнул ногой фонарный столб, прижал руку к груди и, показывая в улыбке белые зубы, сказал:
— О, товарищи, какой большой вам спасибо!..
С руки его стекала кровь.
 
 
Я ДОГАДЫВАЮСЬ
 
Мы разгромили крепточевских белых раньше, чем к ним пришел на помощь полковник Волков. До тридцати солдат и простых казаков сдались нам без сопротивления, и мы их распустили по домам. Но оставаться в Крепточевке мы, конечно, не могли и поспешили вернуться в Припекино, где нам во всех отношениях было удобней. Сначала вывезли всех раненых. Я был в числе тех, кто их сопровождал.
Раскачивая крутыми рогами, быки медленно тащили арбы. Таня бегала от подводы к подводе, одному раненому давала напиться, другому подкладывала под голову сползавшую подушку. Но чаще всего ее можно было видеть рядом с дрогами, на которых сидел Артемка. С некоторых пор наша Таня стала проявлять склонность к кокетству. Поймав на себе пристальный взгляд Артемки, она «удивленно» спрашивала: «Что это ты все на меня смотришь?» Потом рассматривала себя и «наивно» говорила: «А, я знаю: тебе, наверно, понравились мои желтые штиблеты». Артемка улыбался и отрицательно качал головой. «Гм... — пожимала Таня худенькими плечами, — тогда уж я не знаю что». Она опять оглядывала себя и радостно говорила: «А, догадалась, догадалась! Тебе нравится моя синенькая блузка». Не добившись от Артемки, что же ему нравится в ней, опечаленная Таня бежала к другим больным, а вернувшись, опять принималась за свои догадки.
— Вот приедем, — мечтательно сказал ей Артемка, — и опять начнем репетиции. Прямо не пойму, что оно получается. Как заворожил кто. Не одно, так другое помешает. Ну, теперь уж доведем до самого представления. Командир сказал: «Свое ребро тебе пересажу, а спектакль поставим, хоть в лесу». Конечно, поставим. Ты ж будешь играть Любу?
Таня окинула взглядом все восемь подвод с ранеными и покачала головой:
— А кто ж с ними будет? Кто вон того, что без руки остался, с ложечки накормит? Кто им книжку прочитает, сказочку расскажет? — Таня вздохнула. — Нет уж, видно, мне от них не отходить... Да и какая я актриса!
Прошло несколько дней. Потомившись в кровати, Артемка поднялся и побрел в театр.
Казалось, спектакль теперь состоится обязательно — если не в Припекине, против которого белогвардейцы спешно подтягивали силы, так где-нибудь в лесу. Тяжелораненых мы устроили в соседних поселках у шахтеров, и Таня, таким образом, освободилась. Цилиндр, хоть и подгоревший на пожаре, был налицо; Артемка с каждым днем веселел и наливался здоровьем, — чего еще не хватало! Но, как видно, спектаклю и вправду сильно не повезло... Расскажу все по порядку.
С того момента, как я увидел Джима с дубиной в руках, я не переставал думать о нем. Меня очень удивляло, что он такой же сильный, каким был и Пепс. Неужели, спрашивал я себя, все негры — великаны? Дальше, почему Джим поблагодарил нас таким точно жестом (прижал руку к груди) и почти такими же словами, как когда-то благодарил Артемку за цветы Пепс? Разве все негры благодарят одинаково? И не странно ли, что Джим так скоро, хоть и с акцентом, научился говорить по-русски?
Однажды, рассуждая так, я вдруг хлопнул себя ладонью по лбу и со всех ног бросился к командиру.
Я ворвался к нему как ураган и не переводя дыхания выпалил все свои догадки. Командир слушал, то хмурясь, то улыбаясь. Он задал мне два-три вопроса и, когда я ответил, сказал:
— Да, в твоих догадках есть что-то верное. Бесспорно, Джим не тот, за кого он себя выдает. И недаром Луначарский ему письмо прислал. Танин дядя говорил, что собственными глазами видел это письмо.
— Луначарский?.. А цирки тоже в его ведении?
— Тоже.
— Дмитрий Дмитриевич, дайте мне увольнение на двое суток.
— Что же, — сказал командир, — иди. Иди, а то как бы Джим не укатил в Москву.
Через час, расспросив Таню, где и как найти ее дядю, я уже шагал по мокрому от первых осенних дождей жнивью.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10 11
            1984 Часть первая II
            1984 Часть первая III
            1984 Часть первая IV
            1984 Часть первая V
            1984 Часть первая VI
            1984 Часть первая VIII
            1984 Часть вторая I
            1984 Часть вторая II
            1984 Часть вторая III
            1984 Часть вторая IV
            1984 Часть вторая V
            1984 Часть вторая VI
            1984 Часть вторая VII
            1984 Часть вторая VIII
            1984 Часть вторая IX
            1984 Часть вторая X
            1984 Часть третья I
            1984 Часть третья II
            1984 Часть третья III
            1984 Часть третья IV
            1984 Часть третья V
            1984 Часть третья VI
            О новоязе
        Упырь 
© 2007 Аудиокниги бесплатно